«Не дайте политтехнологам засушить вашу любовь к родине». Максим Шевченко — о Краснодарском крае, казачестве, борьбе элит и грядущих выборах

Блокировка привычных мессенджеров, изъятие миллиардов у краевых министров и потеря казачеством своей исторической независимости — Краснодарский край вместе со всей страной переживает эпоху тектонических сдвигов.

Редактор Юга.ру Денис Куренов поговорил с известным журналистом Максимом Шевченко о том, почему он не верит в массовую консервативность южан, как элиты используют выборы для грядущего транзита власти и почему любовь к родной земле важнее любых конструктов политтехнологов.

Справка. Максим Шевченко — российский журналист, политический и общественный деятель. В прошлом — ведущий общественно-политических программ на Первом канале и член президентского Совета по правам человека (СПЧ), где активно занимался защитой прав гражданских активистов и независимых журналистов. Баллотировался на пост губернатора Владимирской области и в депутаты Госдумы. В настоящее время — независимый публицист, автор популярных политических каналов в YouTube и Telegram, эксперт по проблемам юга России и Северного Кавказа.

«Я ни разу не слышал, чтобы жители края плевали в свою родину»

Начну с вопроса немного клишированного: местных журналистов часто критикуют за вопросы в стиле: «Бывали ли вы в Краснодаре?» и «Как вам наш город?» Но мне очень интересно узнать ваше мнение.

По-моему, у Краснодара сегодня есть несколько конкурирующих образов. Первый — патриархальный, «казачья Кубань» с атаманами, нагайками, православием, самодержавием, народностью. Одновременно есть урбанистический образ, связанный с парком Галицкого, — витрина того, что частный капитал в городском пространстве работает лучше, чем бюджетные средства. А недавно демограф Алексей Ракша* в разговоре со мной назвал Кубань «русской Флоридой» — у нас ее то с Техасом сравнивают, то с Калифорнией. Что вы думаете о таких сравнениях и каким видите Краснодар?

— Я бывал в Краснодаре много раз. Более того, родственники моей жены по отцовской линии — кубанские казаки из очень старого рода, из одной из первых станиц. Один ее родственник — из тех красноармейцев, которые в 1942 году были казнены в Краснодаре, когда туда ворвались немцы.

Помимо родственных связей по линии жены, меня связывает с Кубанью и моя бабушка, Раиса Петровна Шевченко: она родилась в Армавире еще до революции. Так что косвенно я могу считаться если не кубанцем, то человеком с тесными связями с регионом. У меня там много друзей. Я знаю Владимира Прокофьевича Громова [экс‑атамана Кубанского казачьего войска, одного из идеологов возрождения казачества на Кубани. — Прим. Юга.ру] и всегда поздравляю его с днем рождения и со всеми праздниками.

Но ведь Кубань — это не только русские. Краснодарский край сегодня — родина для многих народов: для армян, которых там в изобилии, для адыгов, для которых это коренная земля, особенно ближе к горам.

В целом я воспринимаю Кубань как прекрасное пространство, населенное представителями многих народов. И что я знаю точно — все жители края обожают свою родину. Каждый описывает ее по-своему, но за всю долгую жизнь я ни разу не слышал, чтобы кубанец плевал в Краснодарский край. Критикуют — да: власть, какие-то конкретные вещи. Но не свою родину.

Понять это легко: огромное пространство — от песчаного Азовского побережья до Кавказских гор, от субтропиков Сочи до пахотных степей. По сути, целое государство. Сравнивать его с какими-то иностранными регионами, мне кажется, значит унижать Краснодарский край. Для меня он лучше, чем Флорида, Калифорния и Техас вместе взятые. В Техасе я, кстати, бывал — на паре конференций. Чужое пространство. А Краснодарский край — родной.

Эти сравнения вообще не нужны. Уникальная история края — история адыгов, история казаков, переселившихся туда с XVIII века, и все последующие события — самодостаточна. Зачем нам равняться на чужие земли? Я говорю это не из лести, а искренне.

Что касается парка Галицкого, скажу честно — я там не был, но многие мои знакомые говорят об этом парке с большим пиететом и с уважением, а также о самом Галицком, который, очевидно, патриот Краснодарского края. Наверняка это прекрасное место.

У меня сейчас жена и дочь как раз в Сириусе, поехали покататься на три дня. Краснодарский край — это ведь еще и Сочи: совершенно волшебное место с дендрарием, с уникальными олимпийскими сооружениями.

Ваш регион — пространство жизни огромного количества людей, которые в мирные времена и при разумном отношении к этой земле могут добиться невероятных результатов. На этом я закончу с комплиментами, потому что для меня все сказанное — аксиома.

«Никакой массовой консервативности я в Краснодаре не увидел»

О Кубани часто говорят как о консервативном регионе. Вам со стороны эта консервативность кажется реальной — или вся эта витрина «защиты традиционных ценностей» во многом симулятивна?

— Я вообще не верю в массовую консервативность. Краснодар — современный город. Помню, как-то гулял у вас по пешеходной центральной улице: красивая, восхитительная молодежь, люди играют на музыкальных инструментах, молодые люди разных национальностей — русские, дагестанцы, армяне. Ничего особо консервативного я там не увидел. Я увидел современный город, полный молодежи, которая стекается туда из окрестных районов и других регионов, центр притяжения культурной жизни.

Я очень люблю роман Виктора Лихоносова «Наш маленький Париж». В советское время я завороженно читал его в «Роман-газете», а потом мне даже довелось говорить с Лихоносовым по телефону: я считал и считаю его большим, реально великим писателем. И в его книге я тоже ничего особо консервативного не увидел.

Лихоносов описывал богатый город, в котором строили дома в стиле модерн, заказывая лучшим архитекторам той эпохи. В нем были легкие кафе по парижскому образцу, но с екатеринодарским оттенком. До революции никакого особого консерватизма не было. Да и странно требовать его от пространства, которое потенциально должно быть очень богатым и быть местом концентрации финансовых потоков. А там, где деньги, возникают и культурные связи.

К тому же от Краснодара до Ростова не так уж далеко. У вас давно сложилась конкуренция двух городов: и в поэзии, и в музыке, и в рок-культуре, и так далее.

Да, постоянные споры о том, какой город — настоящая столица юга.

— Да, и у вас же, кстати, не только рок-, но и рэп-соперничество. В Ростове Баста, у вас — свои великолепные авторы. О каком консерватизме речь? Это выдумка политтехнологов. Я вот, как уже говорил, часто общаюсь с Владимиром Прокофьевичем Громовым — профессором, настоящим коренным казаком. Да, он человек православный, казачий генерал. Но я не вижу перед собой никакого консерватора. Я вижу веселого, обаятельного человека, который в душе — молодой казак.

Сила Краснодарского края в том, что он естественен. Его не надо выдумывать. Люди строят церкви, гуляют, любят, веселятся, умеют выпить, умеют создать, продать, торговать, если надо. Умеют, в конце концов, воевать — для региона, который фактически ближний тыл воюющей страны, это очень близкая тема.

Поэтому я не хочу упаковывать огромное и разнообразное пространство Краснодарского края в клише «консервативный» или «либеральный». У вас есть все. Человеческий потенциал огромен. Это власти, пропагандисты от власти хотят одеть людей в какие-то одежды. Салтыков-Щедрин это описал в «Истории одного города»: вот приходит новый губернатор-либерал — всех заставляет быть либералами. Следующий, консерватор, — всех в мундиры. А у этого вообще органчик внутри, и он заставляет всех вибрировать.

Не надо. Сила и творческий потенциал Краснодарского края больше любых фантазий политтехнологов — хоть консервативных, хоть либеральных. Ваш консерватизм — в том, что вы любите свою землю. Ваш либерализм — в том, что вы потенциально богаты, сильны и свободны. Вот и все.

Я еще в молодые годы много путешествовал автостопом по югу России. Ездили, когда места под Прасковеевкой не были огорожены заборами. Доезжаешь туда, дальше — на автобусе до базы Академии наук, потом по берегу пешком (сейчас там все перекрыто, дворцы стоят). Водопадики, палатки, все было свободно — приезжали с детьми, целыми школами. И меня всегда поражала в Краснодарском крае вот такая человеческая основательность: уверенность людей в том, что они крепко стоят на своей земле.

Причем неважно, о ком шла речь: о русских, об армянах, об адыгах, о греках, которые стали возвращаться в конце девяностых (Прасковеевка же — изначально греческое село), о представителях кавказских народов, об украинцах, которых там было и есть немало. Это, мне кажется, ваша главная особенность: вы крепко стоите на своей земле. Держитесь за это.

«Они забирают будущее у народа»

Вы упомянули потенциальное богатство и финансовые потоки. Одна из главных примет последнего полугода в крае — непрекращающиеся аресты чиновников. Силовики задерживают вице-губернаторов, министров, глав районов и даже городов. Как вы оцениваете эти чистки? Это реальная борьба с коррупцией или жесткий передел собственности и сфер влияния между кланами в условиях СВО и сокращающейся ресурсной базы?

— Одно другого не исключает. Борьба с коррупцией может быть и переделом кланов одновременно. Но я даже не знаю, можно ли назвать коррупцией ситуацию, когда у замгубернатора изымают имущество на 10 миллиардов. Это даже коррупцией не назовешь, тут какое-то другое слово нужно подобрать. Жалко, Лихоносова с нами нет — он бы как писатель помог найти новое слово.

Слушайте, я не знаю, зачем вообще хранить такие деньги дома. Если уж ты их забрал, то конвертируй во что-то.

Вы говорите, как я понимаю, о деле Андрея Коробки. Есть мнение, что это был «общак».

— Может быть. А чем он занимался?

Более 10 лет курировал блок агропромышленного комплекса Краснодарского края.

— То есть человек Ткачева, прямо скажем. Все, что связано с сельским хозяйством у вас, — это след всемогущего Ткачева и его людей. Бывший губернатор, как известно, крупнейший землевладелец России.

Латифундист.

— Именно так, да. Слушайте, мне трудно представить, что человек, курирующий агропромышленный комплекс, оказался бы на этом посту без санкции и ведома Ткачева. У кого тогда он, получается, воровал? Кто собирал этот «общак», в чьих интересах?

Мы давно ушли от схемы «они забирают у народа». Ни имущество, ни земля, ни финансовые потоки уже давно ему не принадлежат. У народа они забирают будущее, а деньги — друг у друга. Вы совершенно правильно ставите вопрос.

Поэтому, конечно, мы с энтузиазмом смотрим на аресты чиновников, жуликов и воров: тех, кто фальсифицировал выборы, превратил их в постыдный паноптикум, тех, кто душит независимых журналистов. У вас на юге России я помню массу таких примеров: еще когда я был членом СПЧ, журналистов, работавших с экологическим движением, ставивших вопросы о незаконных застройках, о вырубках лесов, о захвате в частную собственность редких земель, преследовали, избивали, нападали на них. Вряд ли это происходило без ведома именно тех людей, которых сегодня берут за ушко да вытягивают на солнышко.

Поэтому, резюмируя: когда арестовывают жуликов и воров — это хорошо. Тем более что делается это от имени государства. Заметьте, не братва приезжает в трениках на черных машинах, а сотрудники ФСБ и Следственного комитета. Это делается именем государства.

Является ли это проявлением борьбы группировок? Конечно. В России всем заведуют только группы и группировки. Народ не является субъектом политического пространства, не является субъектом формирования органов власти. Кадровая политика — не в его руках.

Можно предположить, что какая-то группа, возможно силовиков, недовольна положением в ближайшем тылу воюющей страны. Краснодарский край — это ближний тыл. Чуть отъехал на запад — и уже фактически жестокие военные действия, беспилотники прилетают и в сам край. А заместитель руководителя региона — вор. Ведь эти миллиарды могли пойти на современную армию, системы ПВО, в конце концов это организация жизни общества, которая позволила бы заключить мир на выгодных для России условиях. Этот человек воровал не столько у народа, сколько у возможности страны вести военные действия и формировать достойное будущее. Хотя я считаю, что СВО уже давно пора завершать.

«Вы крепко стоите на своей земле»

Поговорим об издержках СВО и о народе, который не является субъектом. Юг России сотрясают инфраструктурные кризисы. Иногда они связаны с СВО — как ситуация в Туапсе, где беспилотники четыре раза атаковали НПЗ. Иногда и не с ней — например, разлив нефти в Анапе, катастрофа в Керченском проливе. Я во всех этих катастрофах иногда вижу бессилие власти, которая не успевает их предотвратить и малоэффективно устраняет последствия. И вместе с этим я вижу мощное низовое волонтерское движение.

Вы говорили, что народ не является субъектом. Но мне кажется, что без возможности проявить субъектность люди реализуют ее именно через волонтерство. Помните, в начале десятых было серьезное наводнение в Крымске — туда тоже приехали волонтеры. И что это, по-вашему — проявление зрелого гражданского общества? Стихийный анархизм русского народа? И не работает ли народ намного эффективнее государства?

— На мой взгляд, это продиктовано не каким-то абстрактным «русским народом»: жители Вологодской области и жители Краснодарского края — ментально разные люди. Это продиктовано тем, о чем я говорил раньше: любовью жителей Кубани к своей родине. Вы патриоты конкретно своей земли, а не абстрактных формальных идей или политтехнологических конструктов. Я это видел много раз.

Человек из Туапсе с гордостью говорит, что он из Туапсе. Сочинский подчеркивает, что он сочинский, адлерский — что адлерский, краснодарский, горячеключевской и так далее. Эта твердость стояния на земле, присущая жителям края всех национальностей, и является основой волонтерского движения.

В потенциале своем волонтерское движение — это зародыш народного самоуправления, пока еще очень эфемерный. В идеале люди должны выбирать в своих станицах и поселках мэров, ответственных не перед партийными структурами, а перед реально живущими на земле людьми. Так было раньше — и в казачьих станицах, и у иногородних, и у всех народов региона. Атаманы, круг у казаков, свои законы у адыгов, свои нормы у армян.

Все люди в вашем регионе несут в себе естественную форму народовластия, естественное желание самим хозяйствовать на своей земле. И не ваша вина, что у вас отобрали бо́льшую и лучшую часть земли и передали в огромные частные руки, с которыми в современной ситуации уже не поспоришь. Поэтому свою любовь к земле и стихийный инстинкт самоуправления люди реализуют, например, в волонтерском движении.

Волонтерским движением люди показывают: эта земля — не чужая, не частная собственность каких-то олигархов или чиновников, которые тут все застроили, а ваша. В глубине души люди ощущают весь Краснодарский край своим. Отсюда корни волонтерского движения.

И везде по югу России, по Кавказу — такое же отношение к жизни. У кавказских народов, в Ставропольском крае все знают: где чья земля. Никто на чужое не покушается. Любовь к земле, связь со своей малой родиной — даже со своим районом в городе — это очень хорошее качество. Не дайте, дорогие жители Краснодарского края, политтехнологам от власти заболтать и засушить его в себе. Эта любовь к родине — фундамент будущего.

«Современные казачьи структуры — по сути, подразделение Росгвардии»

Давайте теперь о нашем казачестве. Ведь исторически оно — это, грубо говоря, вооруженные люди, ушедшие от государства: Запорожская Сечь, бунты Разина и Пугачева, своя Рада, выборные атаманы. Это право не пускать на свою землю чиновника.

А то, что мы видим на Кубани в наши дни, — будто бы прямо противоположное. Есть департамент по делам казачества при администрации края — его глава арестован. Атамана Кубанского казачьего войска тоже арестовали. Возникает ощущение, что вся история с вольницей, с субъектностью, со способностью сказать «нет» кому-то выше станичного атамана, исчезла. Современное казачество выглядит как историческая симуляция, сувенирная лавка для туристов и удобный инструмент власти. Может ли оно на Кубани возродить традиции самоуправления — или это уже архивная история?

— Давайте сразу определимся. Кубанское казачье войско происходит от Запорожского войска. Когда Запорожское войско было ликвидировано манифестом Екатерины II и под руководством Потемкина их сняли с Сечи — частично на ладьях, частично везли вдоль Азовского моря, с иконой и регалиями, — они переправились на кубанские земли. Эти земли были адыгскими и принадлежали Османской империи: адыги подчинялись султану. Началась война.

И к этому моменту казаки уже не были никакими свободными людьми. Это было реестровое войско, подчинявшееся императрице и приказам царских генералов. Внутри станиц сохранялась система самоуправления — совет старейшин, круг. Но в целом казачье войско уже не являлось свободным собранием свободных людей, ушедших от государства: государство полностью взяло их в оборот и сделало форпостом Кавказской войны. Переселение Запорожского войска на Кубань — это и есть начало Большой Кавказской войны. Во всех учебниках, во всех исторических работах с переселения на Кубань, с похода Суворова против ногайцев, истребления ногайцев при поддержке калмыков — Большая Кавказская война и начинается. Я говорю это не для того, чтобы стравливать современные народы — это XVIII век, другая история.

С другой стороны, мы знаем, что казачье войско до революции хранило в себе серьезные элементы самоуправления. Земельные вопросы регулировались особыми законами: войско было освобождено от налогов, зато казаки несли военную службу — в частях Кавказской армии, на фронтах Первой мировой и русско-японской.

В годы Гражданской войны самоуправление кубанцев проявилось даже ярче, чем на Дону. Кубанское правительство было чуть ли не социал-демократическим. Деникин даже казнил некоторых руководителей Кубанской рады.

Рябовола, например.

— Да, Рябовола. Так что демократическое начало у кубанцев было серьезное, и в годы революции и Гражданской войны это проявилось.

Но потом — исход значительной части казаков в эмиграцию, репрессии 1920–1930-х, война, которая страшно прокатилась по Кубани. Было и красное казачество, и казачество, мягко говоря, не красное в годы Второй мировой. Тот же Шкуро — кубанский казак, я внимательно читал его «Записки белого партизана»: он хорошо описывал Гражданскую войну. А во Второй мировой он, к сожалению, участвовал в формировании казачьих подразделений под руководством нацистов. Всякое было.

Сегодня обо всем этом можно только вспоминать. Уважаемый мной генерал Громов ушел в отставку, насколько я знаю, по собственному желанию — в знак несогласия с тем, что коренных кубанских казаков, желавших восстановить естественные начала жизни, выборное самоуправление при сохранении лояльности государству (Владимир Прокофьевич об этом много говорил), просто сломали и не дали этого сделать.

Современные казачьи структуры превращены, по сути, в одно из подразделений Росгвардии. Это служилые люди, не имеющие самоуправления: атаманов даже не выбирают, а назначают. Что их отличает? Форма на парадах. На войне и в обычной службе они носят такую же общевойсковую форму защитного цвета, разве что с эмблемами казачьих войск.

Поэтому я не воспринимаю их сегодня как носителей казачьего духа и свободы. Громов сам ушел в политическую и интеллектуальную оппозицию по отношению к этому и говорит о небольшом числе коренных казаков по всей России — тех, кто может считаться казаком, кто наследует казачество как особую этнокультурную группу.

Так что казаков как таковых нет. Есть энтузиасты, пытающиеся возродить навыки и традиции казачьей жизни. Но государство это не поддерживает — по крайней мере, везде, где я видел: и в кубанском войске, и в донском, и в терском. На ключевые позиции назначают своих, как правило отставных силовиков — полицейских или фээсбэшников, причем часто прикомандированных, не местных. У вас тоже был такой при Ткачеве.

Долуда, да. В офицерскую казачью сотню он вступил за месяц с небольшим до избрания его атаманом.

— Вот видите, да, показательная ситуация. Государство вытравливает из казачества ощущение этнокультурной группы, привязанной к родной земле, завоеванной кровью (я сейчас не оцениваю, справедливые войны или несправедливые, — все войны одновременно справедливы и несправедливы). Казаков, особую часть русского народа со своими обычаями, традициями, языком, менталитетом, историей, — превратили в одно из подразделений Росгвардии. Это, как говорится, та цель, к которой власть стремилась. Поэтому всерьез о казачестве сегодня я бы не говорил.

Но я хочу здесь еще сказать, что все мы в душе казаки. «Казак» на тюркском — «свободный человек». Один свободный человек идет бухать и ничего не делать, а другой берется за оружие и говорит: «Я свободный человек на родной земле, сам устанавливаю свои законы и порядки». У тюрок — у киргизов, у казахов — было так же: казак отходит от кочевья и вооружается. «Казах» и «казак», собственно, — однокоренные слова, одно и то же.

Кстати, говоря о казаках, я очень чту память казаков-некрасовцев, ушедших в свое время под Анапу. Это были донские казаки, не кубанские: после Булавинского восстания они ушли под Анапу, тогда находившуюся под властью султана. Правила, по которым жили эти казаки-старообрядцы, мне кажутся подлинно казачьими. Потом они ушли дальше, в Османскую империю, жили под Дунаем — в Болгарии, под Видином, до сих пор есть села некрасовцев-старообрядцев.

У них был хороший принцип: христианскую веру хранить, мусульманскую веру не принимать — но куначиться можно и нужно [вступать в традиционные для народов Кавказа отношения побратимства (куначество), предполагающие дружбу и гостеприимство. — Прим. Юга.ру]. Кто предаст мусульманина-кунака, будет наказан. И еще один важный обычай: если простой казак проворуется, круг может его и помиловать — изгнать вместо смерти. А вот атаману или представителю власти за воровство из общего — смерть безусловная. Такой контроль над властью — казачья традиция. Но есть ли она сейчас, не знаю — сомневаюсь.

«Государство само поощряет двойную жизнь»

Мы переписывались с вами в Telegram и хотели для интервью созвониться там же. Но из-за того, что он блокируется, говорить через него уже тяжело. Параллельно государство продвигает мессенджер Max, в который, по свидетельству пользователей, мошенники пришли в первый же день регистрации. Чего тут больше — той самой «суверенизации Рунета», о которой говорят власти, или демонтажа едва ли не последнего канала горизонтальной связи между гражданами?

— Тут есть все сразу. Я бы добавил еще продвижение коммерческих интересов одной из правящих групп — конкретно семей. Кому принадлежит Max, кому принадлежит «ВКонтакте»? Они так или иначе аффилированы с Сергеем Кириенко. И это называется лоббизм с использованием государственных институтов под предлогом защиты безопасности.

Хотя вопросы безопасности тоже есть. Я долго выяснял у разных знакомых — у меня много товарищей, которые воюют, военные, силовики, некоторые в больших чинах, — какие у них мотивы. Сами они все пользовались и пользуются Telegram, потому что альтернативы ему как информационной площадке в русскоязычном пространстве сегодня нет. Они говорят: видимо, дело в том, что в зоне прифронтовых действий, к сожалению, многие боевые подразделения общались между собой через Telegram и до сих пор продолжают. Это создавало ситуацию прозрачности и небезопасности — перехвата секретной оперативной информации противником.

Так что причин я вижу две главные. Первая — чисто коммерческая, и я считаю, что это главный мотив всего, что происходит в Российской Федерации последние 30 лет. Все, что можно захватить, урвать, оттоптать для себя, защитить для своей семьи и сделать своей собственностью, — обязательно делается, невзирая ни на какие моральные или этические законы. Вторая — вопросы безопасности во время СВО, которая, надеюсь, скоро закончится. Вопрос какого-то «национального суверенитета» я вообще не рассматриваю — это просто чушь, если честно.

Хороший или плохой Max? Для звонков внутри России я уже начал им пользоваться: родственникам звоню по Max, супруге — Max меньше блокируется. Но для связи с друзьями в Казахстане, Беларуси, Грузии, Кыргызстане — вполне дружественных странах — Max непригоден. И тут мы по-прежнему пользуемся Very Perfect Nations — VPN, как мы теперь не произносим эти зловещие три буквы, а интерпретируем по буквам. Можно еще «Вера, Прасковья, Надежда». Иначе как звонить?

Вот как ваши армяне из Краснодарского края — дай Бог им здоровья — звонят родственникам в Ереван или Дилижан? По Max это сделать невозможно: в Армении в нем не регистрируют. Значит, делают через WhatsApp**. И государство само поощряет эту двойную жизнь. Невозможно такую огромную страну замкнуть в ее границах и сделать эти границы цифровыми. Это в их совещаниях и в их фантазиях по рубежам России стоит файрволл. А люди все связаны друг с другом. Северный Кавказ — с Закавказьем: армянами, азербайджанцами, грузинами. Сколько граждан России живет и работает в Грузии, в Армении! Турция рядом, куда летом улетят два миллиона россиян. Как им оттуда общаться? По каким каналам связи, как им работать? Никто об этом не думает. Если есть возможность всех погнать как стадо ради коммерческого и политического результата определенных семей — гнать будут.

Что мы видим у Роскомнадзора? Ему выделяют дополнительные бюджеты, миллиарды рублей. Поэтому правильный вопрос: выгодны ли запреты Роскомнадзору? С коммерческой точки зрения — разумеется. Чем больше запретов, тем больше абстрактной борьбы с VPN, с прокси, с чем-то неуловимым. Как от этого отчитаться, как проконтролировать? Роскомнадзор отчитывается: «Мы заблокировали 8 триллионов VPN». Но в мире триллион триллионов триллионов облачных серверов, на которых можно открыть все, если человек захочет. На мой взгляд, это абсолютная афера.

Я останусь в Telegram, в своем закрытом канале и в канале «Макс атакует». Никаких каналов в Max я создавать из принципа не буду — и во «ВКонтакте» тоже. Насчет «Яндекс.Дзена» подумаю: «Яндекс» хотя бы не имеет отношения к этим людям, насколько я понимаю. Это не они гонят всех в Max — туда гонит определенный клан. Буду упорно работать в Telegram и на YouTube. Если их запретят, объявят экстремистскими — естественно, перестану. Тогда уеду, наверное, к вам на Кубань землю пахать, на родину моей бабушки.

«Голосование здесь не имеет значения»

И последний вопрос: как быть простому человеку? В сентябре, например, единый день голосования, выборы в Госдуму, где-то — прямые выборы губернаторов, локальные выборы на Кубани. Вы человек опытный: были в СПЧ, в Заксобрании Владимирской области, выдвигались в губернаторы, шли на выборы в Госдуму. Поэтому спрошу прямо: грядущие сентябрьские выборы вообще на что-то влияют? Условный житель Анапы или Туапсе может прийти на участок и на что-то повлиять? Или все партии управляются из одного центра, имеют разную степень декоративности, а выборы ни на что не влияют, потому что ни одна из партий, включая «Единую Россию», субъектностью не обладает?

— Партии — просто электоральные машины. Они декоративны и являются частью декоративного политического интерьера. И повлиять на свою конкретную жизнь люди через выборы никак не могут.

Но выборы при этом остаются невероятно конкурентными. Почему? Потому что в них участвуют разные элитные группы, которые через эти пять партий проводят своих людей в Госдуму. А она принимает законы — депутаты, комитеты, группы депутатов обладают огромными возможностями по законотворчеству. За последние годы были приняты законы, которые в корне изменили нашу жизнь и которые могут серьезно повлиять на экономические интересы очень влиятельных людей.

Поэтому выборы проходят не в интересах народа — он тут просто декоративное обстоятельство. Они проходят в интересах элитных групп, которые борются за власть. И один из важнейших форматов власти — контроль над законодательным собранием, над возможностью принять или заблокировать ту или иную инициативу.

При этом партии не имеют значения. Большинство «Единой России» позволяет продвигать любые законы вообще без учета мнения КПРФ, ЛДПР, «Новых людей» и тем более «Справедливой России». Но группы элит делегируют своих кандидатов в разные партии. Основная масса идет, конечно, в «Единую Россию», и внутри нее идет открытая борьба: даже в списке ветеранов СВО есть «список Кириенко» и «список Белоусова», и они во многом конкурируют.

Если Кириенко как человек, отвечающий за выборные процессы и внутреннюю политику, продвинет своих, условно, 100 кандидатов, 100 ветеранов СВО, — это будут люди, обязанные ему и его политтехнологам. Если это пойдет по линии Минобороны, которое воспользуется своими полномочиями в военное время, — это будут люди другого склада, с другим менталитетом и другой системной ориентацией.

Это имеет огромное значение. Но разбираться в этом обывателю никто не даст. Это понимаем мы с вами, журналисты. Я смотрю списки разных партий и вижу: вот эти — от Ковальчуков, вот эти — от Сечина, вот эти — от силовиков. И для меня нет разницы между «Единой Россией» и КПРФ — я и там, и там вижу разных кандидатов из разных групп влияния, формирующих свои ресурсы в контексте грядущего транзита власти. О транзите, кстати, заговорила уже даже Маргарита Симоньян — ваша уроженка, безусловно незаурядная и талантливая женщина.

И вот это — реальная политика. Надо просто понять, что реальная политика — это не то, что у нас в головах, не то, чего нам хотелось бы, и не то, что написано в учебниках. Смысл и цель политики — власть, другого смысла у нее нет. И все, что влияет на власть в настоящем и будущем, — это и есть политика. Борьба между элитными группами — политика.

Госдума в ситуации транзита будет играть ключевую роль. Напомню, что если по какой-либо причине ослабляется исполнительный центр власти (президент — это не исполнительная, а политическая власть), Дума берет на себя ее полномочия. Так было, например, в феврале 1917-го. Никаких большевиков тогда не было — это были Родзянко, Гучков, Шульгин, Милюков. Руководство Государственной Думы в ситуации отречения царя взяло на себя всю полноту власти.

Поэтому, выбирается Дума правильно или неправильно, она — важнейший политический институт. Более важный, чем Совет министров, который можно отправить в отставку: Думу в отставку отправить очень сложно.

Так что я не рассматривал бы партии. Для интеллектуалов и желающих я бы рисовал карты кандидатов от разных групп влияния: эти — от армии, эти — от ФСБ, эти — от «Росатома», эти — от кадрового ресурса Кириенко, эти — от энергетических корпораций. Так я и рассматриваю выборный процесс.

Голосование здесь не имеет значения — это чисто формальное мое физическое или электронное присутствие. Борьба за доли ведется не на избирательных участках, а в высоких кабинетах. Именно там, в ходе сложных кулуарных игр, выясняется, чья фракция — не имеющая отношения к названию партии и ее программе — получит 30%, а чья 15%. И это крайне важно, потому что в момент голосования депутаты будут голосовать не исходя из программ «Единой России» или КПРФ, а исходя из задач, поставленных теми, кто их туда делегировал. А это представители примерно четырех или пяти групп, претендующих на власть. Воля к власти и инстинкт власти — ключевой политический инстинкт в любом случае.

Спасибо за беседу, дорогой Максим.

— В конце еще раз хочу передать поклон моему любимому Краснодару, моей любимой кубанской земле. Я неплохо знаю ваш регион, очень его люблю и отношусь к нему с большой симпатией. Я не пытаюсь заискивать — у меня действительно тесные родственные связи с этой землей. И я считаю, что потенциал Краснодарского края значительно превосходит потенциал всех Техасов, Флорид и Калифорний вместе взятых. Вы — абсолютно самодостаточное, уникальное и ни на что не похожее пространство земного шара. Так и относитесь к себе, дорогие жители Краснодарского края.

* — Минюст РФ признал Алексея Ракшу иноагентом 30 мая 2025 года.

** — Минюст РФ признал корпорацию Meta экстремистской и запрещенной. Ей принадлежат соцсети Facebook, Instagram и мессенджер WhatsApp.