Нечисть в вывернутом тулупе. Чем кубанские традиции страшнее Хэллоуина

Редактор Юга.ру Денис Куренов считает, что тем, кто хочет заменить Хэллоуин кубанскими традициями, стоит сначала с ними познакомиться.

Каждую осень Кубань побеждает Хэллоуин — и каждую осень выясняется, что победу придется одерживать заново. Проклятый овощ (гугловский ИИ подсказывает, что это все-таки ягода) с прорезями для глаз и рта — та самая «хэллоуинка», воспетая губернатором Кондратьевым, — снова ускользает, словно колобок.

Британский социолог Стэнли Коэн назвал бы эту кубанскую драму хрестоматийной моральной паникой: общество назначает козла отпущения (у Коэна это моды и рокеры), а газетчики, епископы и политики раздувают угрозу до масштабов апокалипсиса. Хэллоуину к такому не привыкать. Американских родителей десятилетиями стращали лезвиями в яблоках и отравленными конфетами, но социолог Джоэл Бест, изучив газетные публикации начиная с 1958 года, не нашел ни одного ребенка, который бы пострадал от угощения, собранного у чужих дверей. Самый громкий случай с цианидом устроил примерный отец семейства, решивший получить страховку за собственного сына. Зло зачастую банально и живет с нами под одной крышей, но винить, как обычно, сподручнее карнавальных мертвецов.

У творцов отечественной моральной паники ответ один — импортозамещение. С пармезаном и «Макдоналдсом» вроде разобрались (получилось, может, и не совсем съедобно, зато суверенно), справимся и с тыквой. Однако прежде чем что-то усердно замещать, неплохо бы обратиться не к самозваным телохранителям нравственности, а к антропологам.

Они с подобным рвением сталкивались еще в середине прошлого века. 23 декабря 1951 года во французском Дижоне католическое духовенство прилюдно вздернуло чучело Пер-Ноэля (французского Деда Мороза) на оградке собора и сожгло куклу на глазах у 250 воспитанников воскресных школ. Местный клир объявил бедного деда узурпатором и еретиком: он якобы «оязычил» Рождество и занимает в нем все больше места. Главным же отягчающим обстоятельством сочли то, что дед пролез во все государственные школы, откуда во имя светскости изгнали рождественский вертеп.

На это аутодафе ответил Клод Леви-Стросс в эссе «Казненный Дед Мороз». Этнолог не спорил с тем, что Пер-Ноэль в нынешнем виде пришел во Францию с послевоенным американским влиянием, но заметил: прижился он потому, что лег на древнейшую почву. Подарки детям в зимние праздники — рудимент сакрального обмена между живыми и мертвыми. А представлять мертвецов в нашем мире могут только те, кто еще не до конца принят социумом: дети и чужаки. По Леви-Строссу, американские дети, которые на Хэллоуин рядятся скелетами и донимают взрослых, пока те не откупятся угощением, — это буквальное воплощение формулы «мертвые — это дети».

Советская фольклористика в лице Людмилы Виноградовой пришла к тому же выводу без всяких французских излишеств: колядование восходит к поминальному обряду. Те, кто стучится к вам в морозную ночь, — не умилительные румяные детки, а явившиеся с того света духи предков, которых жизненно необходимо задобрить кашей и пирогами, иначе худо будет всему хозяйству.

Вот он, общий корень, из которого растут и Хэллоуин, и наши святки: первобытный страх пополам с почтением к мертвецам, возвращающимся к родному очагу. «Сладость или гадость» — всего лишь лаконичный пакт о ненападении.

Хэллоуин вырос из кельтского Самайна, впитал британский guising (ряженые дети пели за угощение) и souling (обход домов за «пирогами душ» в обмен на молитву за умерших родственников хозяев). Даже рождественские ряженые (mummers) и певцы (wassailers), горланившие We Wish You a Merry Christmas, в сущности, занимались рэкетом: требовали пудинга с инжиром и прямым текстом заявляли, что не уйдут со двора без угощения. Эмигранты увезли эту хтонь за океан, где Голливуд отполировал ее до масскультного блеска. Хэллоуин — никакой не заморский упырь, а дальний родственник нашей коляды, сделавший карьеру в Штатах.

Но если сравнить кубанскую родню с американской, Голливуд местами кажется невинным. Кубанские святки — это остросюжетный фолк-хоррор, способный потеснить «Солнцестояние» Ари Астера.

В сочельник в станичную хату возвращались души предков. К столу, ломившемуся от постных блюд с кутьей во главе, кликали не только Мороза, но и домового — «шоб бэды нэ робыв». Под Новый год пели щедровки каждому домочадцу. Венцом макабрического действа был парубок, наряженный в вывернутый тулуп, с рогами и колокольчиком на шее. Его водили по станице инфернальной «козой». Посреди хаты коза падала замертво, а потом ее возвращали к жизни. Умирал старый год, рождался новый. А утром хозяйка усаживала мальчишку-посевальщика на вывернутую шубу — изображать плодородие.

Что касается «гадости» (санкций за отказ), то американский подросток в худшем случае забросает ваш газон рулонами туалетной бумаги. На Кубани скупой хозяйке в обрядовых песнях сулили выбить стекла и увести со двора корову. А в реальности парубки попросту снимали с петель тяжелые калитки и волокли их на другой конец станицы, проучивая скряг.

Бестиарий кубанских диалектологических экспедиций (здесь я ссылаюсь на работу Елены Трегубовой и Людмилы Сартаевой из филиала Кубанского госуниверситета в Славянске-на-Кубани) и вовсе достоин отдельного павильона на «Мосфильме». Главный его герой — тот самый домовой, которого в сочельник звали к столу, и к нашей теме он имеет самое прямое отношение. Этнографы связывают домового с культом предков: его зовут дедушкой, считают душой родоначальника или умершего родича, а при переезде забирают с собой вместе с горшком углей из старой печи. Если на святки мертвые приходят к родному очагу погостить, то домовой — предок, который от очага так и не ушел. На Кубани он живет на горище (чердаке), за печкой под полом или в дымоходе. Отсюда и имена: горищник, дымовый, дымовушка, а по роли в доме — хозяин. С виду он не страшнее мультяшного Кузи: ростом с котенка, весь в шерсти. Страшно другое — что он вытворяет по ночам.

В станице Троицкой домового видели: уши как у кота, усов нет, шерсть густая, сам «зломордэнький». В полночь он спускался с горища и до четырех утра «машыну крутыть швэйну», а домочадцы гнали его бранью и швыряли ваганы (деревянные миски) и стеганки. В Старонижестеблиевской он забирался под одеяло к 98-летней старухе, терся о ноги и не давал уснуть.

Еще одна рассказчица чувствовала, как ночью на нее взбирается и давит дымовушка, и сразу схватила ее за лапу — «мяхка-мяхка, пушыста-пушыста». И упрашивала: «Ну, дымовушка, если ты наш хазяин, мий хазяин, зачем жэ ты меня бэспокоишь, зачем жэ ты мини такый страх наводышь?» Спасалась она молитвой «Отче наш», а некая Павловна советовала ей без кошки и спать не ложиться. Кошка тут вообще зверь с подвохом. В Троицкой отец запрещал даже звать кота: на «кыс-кыс» мог явиться домовой.

Бывала домовым и змея — про нее говорили: «Вреда никакого не делае, только добро». Один хозяин, перебираясь на новое место, позвал: «Ну, пишлы, домовой» — и в новой хате змея оказалась тут как тут. Выдержит ли Джек с тыквенным фонарем конкуренцию с кубанской нечистью, отзывающейся на «кыс-кыс» и заступающей в ночную смену на домашнем «Зингере»?

Главный курьез этой священной войны за скрепы заключается в том, что и местные святки — такой же импорт: на Кубань их привезли черноморские казаки (бывшие запорожцы) и переселенцы с Полтавщины и Черниговщины, а на восток края — линейцы, выходцы с Дона, Волги и из южнорусских губерний. А церковь воевала с языческой стихией святок ровно так же, как кубанские блюстители морали сегодня воюют с Хэллоуином. Еще в 1551 году московский Стоглавый собор клеймил прихожан, которые в навечерие Рождества «глумы творят всякими играми и песньми сатанинскими». Днепровские казаки, будущие запорожцы, жили тогда в Великом княжестве Литовском, и московский собор им был не указ. Но колядовали и рядились по обе стороны границы.

Спустя почти пять веков сатанинские песни победили, но в фасадном изводе. Живой станичный карнавал выварили в хлорке: козу выводят на концерт в чистеньком костюме, покойников из сценария вычеркнули, домового выселили, калитки приварили намертво. Получился образцовый советский утренник — стерильный, скучный и мертвый.

Заморского родственника мы проклинаем за сатанизм, а собственный подлинный фолк-хоррор держим запертым в чулане, подменяя его картонным казачьим патриотизмом. А зря. Обществу куда полезнее хотя бы раз взглянуть в настоящее зеркало, чем бесконечно воевать с пустой тыквой.

* «Правый сектор» — организация признана Верховным судом РФ экстремистской и запрещенной в РФ. Крымское отделение ПС объявлено в РФ террористической организацией.