Бомбист с пропиской. Почему Краснодару пора переименовать улицу Каляева

Активистка Яна Антонова рассуждает об убийстве великого князя Сергея Александровича, милосердии Елизаветы Федоровны и террористе, который предпочел виселицу помилованию.

На прошлой неделе на «Разговорах о важном» российским школьникам рассказали о великом князе Сергее Александровиче, убитом террористами, и о его вдове, великой княгине Елизавете Федоровне, старшей сестре последней русской императрицы Александры Федоровны. Сам Сергей Александрович, бывший московский генерал-губернатор, погиб в феврале 1905 года от бомбы эсера Ивана Каляева. В честь Каляева в советские времена назвали улицу у нас в Краснодаре — она носит его имя по сей день. Но об этом речь впереди.

«Разговоры о важном» — это особый жанр пропаганды, знакомый мне по советскому детству. Он весьма любопытен и непостоянен, текуч, как кисель. «Важным» во всякое время кажется что-то свое. То, что казалось «важным» раньше, вдруг начинает казаться руководящим лицам, а то и всему народу, неважным или попросту ложью.

О чем же «важном» рассказывали детям в первом и втором классах в краснодарской школе сорок лет назад?

Помню, на одном из уроков в первом классе учительница объясняла нам, что всю царскую семью обязательно нужно было расстрелять — не только царя и царицу, но и детей, младшие из которых были несовершеннолетними. «Если бы они остались живы — мы все были бы их рабами. Их необходимо было убить», — сказала учительница, чем шокировала меня.

Много внимания уделялось старшему брату Владимира Ильича Ульянова-Ленина, Александру Ульянову, повешенному в 21 год в Шлиссельбургской крепости за подготовку покушения на Александра III, и знаменитой фразе Владимира Ульянова, которую он якобы сказал в утешение матери: «Мы пойдем другим путем».

Рассказывали нам о революции 1905 года, о боях восставших с полицией и царскими войсками на Пресне в Москве, в память о которых уже при советской власти Пресню стали называть Красной, «потому что там пролилась кровь за народ».

Это были рассказы политического содержания для аудитории, которая в силу детского возраста не могла отнестись к ним критически. Пропаганда в школах — это вообще дело неблагодарное, зачастую приводящее к результату, прямо противоположному ожиданиям. Пример тому — не только мое поколение, но и те, кто рос в СССР до нас. Рискну заметить, что нет таких идеалов — так в советские времена называли то, что сейчас принято называть ценностями и скрепами, — которые им внушали в детстве и которые они не предали бы, достигнув зрелых лет. В XIX веке с пропагандой в гимназиях, видимо, тоже пересолили, и результат получили прямо обратный. Как вспоминали современники, протест зарождался именно в гимназической среде, пропитанной пропагандой властей.

Но вернемся в Москву 1905 года. 4 февраля в Кремле член Боевой организации партии социалистов-революционеров Иван Каляев бросил бомбу в карету Сергея Александровича. Великий князь погиб на месте. Его кучер Андрей Рудинкин был тяжело ранен и через три дня скончался.

Эсеры заранее приговорили великого князя — тогда еще московского генерал-губернатора — к смерти, и на суде Каляев говорил, что исполнил приговор своей партии.

Великая княгиня Елизавета Федоровна посетила убийцу мужа в тюрьме и простила его. Узнав, что Каляев верующий, она подарила ему Евангелие и иконку. При их разговоре не было свидетелей. Но вскоре подробности беседы появились в газетах: там утверждали, что Каляев упал на колени и раскаялся. Историки предполагают, что в тот же вечер великая княгиня пересказала разговор директору Департамента полиции Алексею Лопухину. Лопухин и сообщил о встрече журналистам. Департамент полиции по политическим соображениям был заинтересован в раскаянии террориста — и в том, чтобы о нем узнало как можно больше людей.

Есть и версия, что сам визит великой княгини к Каляеву устроил Департамент полиции. Мне она кажется неубедительной: никакой чиновник не посмел бы обратиться к великой княгине с подобной просьбой, тем более в минуту ее личного горя. Уверена, что посещение Каляева в тюрьме было ее личной инициативой, продиктованной христианским милосердием.

Каляев узнал, как пресса описала его встречу с великой княгиней. Он счел это попыткой Департамента полиции скомпрометировать его в глазах общества, заявил, что готов к смертной казни, вернул подаренную ему иконку и отказался соблюдать пост, так как не хотел, чтобы его считали кающимся грешником.

Трудно писать о том, как российское общество встретило это убийство. Лопухин определил реакцию интеллигенции как «ликование»: в учебных заведениях известие о гибели великого князя встречали аплодисментами. Дворянство и земцы, по его словам, были внешне спокойны: «У большинства в их среде существует в лучшем случае равнодушие к этому злодеянию». И лишь часть московских рабочих, по его данным, выразила скорбь по погибшему и пришла на панихиды.

В речи на суде террорист заявил судьям: «Я — не подсудимый перед вами, я — ваш пленник. Мы — две воюющие стороны. <…> Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившихся по всей стране потоками ужаса и возмущения».

Особое присутствие Правительствующего сената приговорило его к смертной казни. Каляев сказал, что рад вынесенному приговору, и выразил надежду, что его исполнят так же открыто и всенародно, как сам он исполнил приговор своей партии. Однако правительство решило казнить террориста в Шлиссельбургской крепости. Вдова убитого великого князя просила Николая II помиловать Каляева. Сам террорист, опасаясь слухов о смягчении своей участи, написал министру юстиции с просьбой привести приговор в исполнение.

Воспоминания одного из очевидцев казни полны волнения. Департамент полиции слал в крепость телеграммы, требуя от подчиненных пойти в камеру к Каляеву и уговорить его написать прошение о помиловании. Такие попытки повторялись несколько раз, но результата не дали и лишь причиняли большие нравственные страдания тем, кто их предпринимал. Каляев выглядел совершенно спокойным и аргументированно объяснял тем, кто приходил его уговаривать, что желает быть казненным. Великая княгиня Елизавета Федоровна телеграфировала Каляеву, что добилась для него помилования, и просила написать прошение. Каляев отказался. Уговорить приговоренного отправили и товарища прокурора Федорова, с которым Каляев учился в Московском университете, — но и он ничего не добился.

Террорист Иван Каляев был повешен 10 мая 1905 года. От исповеди перед казнью он отказался. По словам очевидца, осужденный сохранял больше самообладания, чем свидетели казни.

Один из правительственных чиновников, присутствовавших при казни, увез с собой в Санкт-Петербург веревку, на которой повесили Ивана Каляева, — на счастье.

А в Краснодаре до сих пор есть улица, названная в его честь. В девяностые, когда многим улицам, названным в честь революционеров и советских деятелей, вернули исторические названия, ее по непонятной причине не тронули. Считаю это ошибкой. Эта улица — такой же осколок советских «разговоров о важном», как рассказы о Красной Пресне и «другом пути».

Улицу Каляева непременно нужно переименовать. В наших городах не место улицам, названным в честь убийц и террористов.