«Я воспринимаю разрушения как неизбежность». Историк Виталий Бондарь — о гибели старого Краснодара, новодельном вранье и государственных мифах

В 2015 году портал Юга.ру обсуждал с историком Виталием Бондарем угрозу потери исторического центра Краснодара. Спустя 11 лет оказалось, что многие опасения подтвердились. 

Редактор Юга.ру Денис Куренов снова поговорил с Виталием Бондарем — о том, почему статус исторического поселения оказался фикцией, кто безнаказанно возводит самострои у храмов, как отличить реальную историю города от государственных мифов и как реставрация превратилась в уничтожение подлинности. 

Виталий Вячеславович Бондарь — кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Южного филиала РосНИИ культурного и природного наследия им. Д. С. Лихачева, советник Российской академии архитектуры и строительных наук, профессор Международной академии архитектуры, эксперт Минкультуры РФ, член Союза архитекторов России. Автор множества научных работ, посвященных истории и архитектурному наследию юга России. 

«Этот механизм практически не работает»

Наш прошлый разговор, еще 2015 года, получился довольно депрессивным. Подозреваю, сегодняшний будет с похожим настроением, поэтому давайте начнем с хорошего. Что позитивного произошло за эти одиннадцать лет в сфере, связанной с историческим центром и сохранением наследия?

— За одиннадцать лет были разработаны проекты предмета охраны и границ территории для каждого из исторических поселений Краснодарского края. Сначала это были Тамань и Анапа, затем Краснодар, Армавир, Ейск и Сочи. В Краснодаре документы утвердили в 2019 году. Это момент положительный.

А что кардинально меняет статус исторического поселения? Что дают городу утвержденные границы и предмет охраны?

— Как выяснилось, мало что. Тогда мы возлагали большие надежды на то, что статус обезопасит исторические центры этих городов — а в случае Тамани — от посягательств застройщиков и нерадивых владельцев. Оказалось, нет: этот механизм практически не работает.

Но битвы на тот момент шли серьезные, и в этом противостоянии появились сообщества неравнодушных людей. В Сочи всегда было очень мощное Сочинское географическое общество. Раньше оно было отделением Русского географического общества, но после того, как РГО полностью «огосударствили», сочинцы объявили себя отдельной организацией. Сейчас это, насколько вообще возможно в наше время, довольно мощная общественная сила.

А в Краснодаре есть что-то подобное?

— Есть неплохое, достаточно мощное волонтерское движение — «Том Сойер Фест», «Старинный Краснодар», которые сейчас курирует Хельга Шошина. Насколько мне известно, у них официальный, зарегистрированный статус.

В прошлом интервью вы сетовали, что в Краснодаре нет общественной силы уровня московского «Архнадзора», а депутаты срослись с исполнительной властью. Получается, градозащита по-прежнему держится только на волонтерах, а институций, связанных с властью, так и не появилось?

— Нет, не появилось. Вы помните, у меня была попытка: Владимир Евланов пригласил меня представлять общественность во власти — должность назвали «советник главы Краснодара по вопросам сохранения наследия». Я пробыл на этой общественной должности пару месяцев и добровольно ее покинул.

Это случилось через год после нашего интервью — поводом тогда, кажется, стал храм-самострой на кладбище?

— Да, хотя причин было несколько. Но, как теперь выясняется, ситуация тогда была еще относительно благоприятной. Сейчас все гораздо, гораздо хуже.

С чем это связано? С общим положением дел в стране или все-таки со сменой мэров — Первышов, Наумов?

— Конечно, это общая ситуация для страны — деградация общества и деградация власти. Таково мое мнение. У историка есть обязанность перед вечностью — фиксировать происходящее. К тому же историк волей-неволей принужден сравнивать текущие события с эпизодами прошлого, и параллели у меня рождаются практически каждый день.

При этом я стараюсь быть как врач: не занимать какую-либо специальную позицию в оценке событий современности, выключать эмоции и пристрастия, не подгонять интерпретации под собственные убеждения. Просто фиксировать происходящее, выявлять причины, оценивать перспективы. Это собственно научный подход: он позволяет принимать правильные решения, если есть возможность повлиять на ситуацию, и донести увиденное до потомков. Многие историки, как и вообще ученые, оставляли дневники, воспоминания. Не знаю, в какой форме это будет у меня, но происходящее я фиксирую непрерывно.

В гуманитарной сфере давно отмечались признаки надвигающейся катастрофы, которых мы, наверное, не чувствовали. Сейчас мы видим последствия: общий низкий уровень культуры и обусловленную им очевидную невостребованность культурного наследия — и на коллективном, и на личностном уровне. Внешне почти все хорошо: провозглашается, что мы носители традиций, хорошо знаем историю, преемники достижений предыдущих поколений и эпох. На самом деле все это строится на официальном государственном мифе и ложных символах.

«Подлинных памятников казачества у нас нет»

Что вы имеете в виду?

— Самый простой пример. Недавно проходило достаточно масштабное мероприятие казачьей тематики, и меня попросили назвать подлинные памятники кубанского казачества в Краснодаре и вообще в крае. Выяснилось, что таких — единицы. Например, единственный подлинный памятник черноморского казачества в Краснодаре — Скорбященская церковь и два флигеля богадельни конца 1830-х — начала 1840-х годов. Все остальное, что преподносится как подлинное, — новоделы. Дом Бурсака, дом Кухаренко — новоделы второй половины 1980-х, почти ничего подлинного там не осталось.

Посмотрите на воссозданные памятники того же черноморского казачества — которое, к слову, в 1860 году переименовали в Кубанское, присоединив шесть бригад Кавказского линейного войска. Войсковой собор воссоздан не на историческом месте: не на Соборной площади, где сейчас сквер имени Жукова, а в начале улицы Красной. Причем им замкнули южную перспективу улицы, которая когда-то была ориентирована на северные ворота Екатеринодарской крепости (остатки которой, к слову, были уничтожены в начале нынешнего столетия), и теперь кресты стоят к зрителю «боком», хотя перспективу всегда замыкали либо с востока, либо с запада, чтобы кресты «читались».

Памятник Екатерине II — это уже начало XX столетия, но на нем изображены деятели черноморского казачества. Он стоит на историческом месте, однако развернут на 90 градусов относительно своего исторического положения. Более или менее достоверен разве что обелиск в честь двухсотлетия Кубанского казачьего войска — в начале бульвара по Красной, на пересечении с Буденного. Справедливости ради стоит сказать, что сама «нижняя» дата — 1696 год — натяжка, и она была такой еще на подлинном памятнике. Тогда казачьи войска соревновались, кто древнее, и вот кто-то удачно «вспомнил», что хоперские казаки, позже вошедшие в состав Кубанского войска, участвовали в Азовском походе с Петром Великим в 1696 году. Хотя, по правде, ни Черноморского, ни Кубанского казачьих войск тогда не существовало, а хоперцы, соответственно, жили на Хопре и о Кубани как казачьей территории слыхом не слыхивали — до переселения оставалось почти сто лет.

Звучит как история с 2600-летием Тамани.

— Именно. Упорно отмечают 2600 лет, но это же смешно: в истории поселения на месте Гермонассы и Тмутаракани были перерывы почти в триста лет, когда там никто не жил. То же самое с фортами, на месте которых потом выросли Новороссийск и Анапа, с фортом Александрия на месте Сочи. Анапа и Новороссийск были учреждены в 1846 году, во время проигранной Российской империей Крымской войны они были полностью разрушены и позже упразднены, а восстановили их как города только в 1866-м. Это к вопросу о государственном мифе: какие праздники мы отмечаем, какие истинные события и символы за ними стоят.

Я не утверждаю, что названные мной памятники не имеют значения символов — имеют. Но преподносить их как подлинное материальное свидетельство прошлого нельзя ни в коем случае. Нужно уточнять: это реконструкция. И это следствие того, что в советское время многие подлинные объекты прошлого, в первую очередь символические — памятники, храмы — уничтожались, а потом, после развала СССР, гуманитарный вектор снова развернулся на 180 градусов. Памятник Екатерине Великой в этом контексте особенно показателен. В частности, это касается помещенного на нем фрагмента благодарственной песни Антона Головатого. В советских сборниках народных песен охотно размещали «обвинительную» песню запорожских казаков — тех, которые проклинали царицу за разгон Сечи: «Катерина, вражья баба, що ж ты наробыла». А песня Головатого «Ой, годи ж нам журытыся, пора й пэрэстаты», которая, как считалось, прославляет царскую особу, была фактически под запретом. Нынче же все наоборот: строки Головатого выбиты на памятнике Екатерине с восточной стороны, а песню про «вражью бабу» вы нигде не увидите. Потому что официальное отношение к деяниям императрицы и к тем событиям стало другим.

«Так у нас работает законодательство — выборочно»

Хорошо, это реконструкции. А что происходит непосредственно в сфере охраны наследия? Почему статус исторического поселения не сработал в Краснодаре?

— Когда мы с коллегами в 2019 году делали предмет охраны исторического поселения Краснодара, мы были благодарны краевой администрации и губернатору: он поддержал нас в противостоянии с оппонентами — условным «строительным лобби» и отдельными связанными с ним известными в городе архитекторами. Что характерно, этими оппонентами в ходе работ стали заказчики разработки Проекта предмета охраны и границ территории исторического поселения. Предмет охраны — это то, что подлежит сохранению: конкретные объекты культурного наследия, исторически ценные подлинные градоформирующие объекты, планировочная структура, перспективы, панорамы, силуэт застройки и т.п. На этой основе должны разрабатываться градостроительные регламенты, которые учитываются во всех градостроительных документах, в первую очередь в генплане. Формально процедура была соблюдена полностью, и на тот момент это внушало надежду.

Но через какое-то время после начала проектных исследований заказчики стали диктовать нам, что делать. Мы заартачились, прошла серия совещаний с представителями администрации, началась открытая конфронтация — пока один из представителей заказчика не сказал: «Тогда я закрываю вам финансирование». Мы ответили: «Хорошо, закончим работу бесплатно, на свои средства». Что, собственно, и сделали. Но промежуточные этапы — почти всю исследовательскую предпроектную часть: историко-культурные исследования, реконструкцию эволюции планировочной структуры, этапов градостроительного развития, стилевую характеристику застройки — мы к тому времени уже сдали. И оппоненты взяли эти материалы, приделали к ним нужные им выводы и представили в управление по охране наследия раньше нас.

И что вы сделали?

— Подняли, как говорится, вой. Обратились в Народный фронт — нас поддержала депутат Наталья Костенко, истории придали большое общественное звучание. На генеральном совещании в присутствии губернатора сначала доложили руководитель управления по охране наследия Роман Семихатский и мэр Краснодара Евгений Первышов. Повисла пауза, у нас спросили мнение. Я взял слово и сказал: все, что сейчас рассказал мэр, — не совсем правда, а точнее, совсем неправда.

Губернатор спросил: «А в чем, собственно?» И мы — разработчики проекта архитекторы из «Югреставрации» и историки из Института Наследия — рассказали, как было на самом деле. Наш проект, к слову, с учетом реальной сохранности историко-градостроительной среды втрое сокращал площадь исторического поселения, формально установленную еще в 2002 году: с 361 квартала до 114. Вдумайтесь.

Почему так радикально?

— Не потому, что нам хотелось сократить. В начале двухтысячных, когда определяли границы исторических поселений для краевого закона, тотального обследования территории никто не проводил: ждали, когда появятся средства. Взяли план города предреволюционного времени и отнесли к историческому поселению 361 квартал. А мы исходили из результатов натурного исследования: обошли ножками все улицы и кварталы, сделали подробную фотофиксацию, все развертки фронтов застройки, все видовые раскрытия — панорамы, перспективы, силуэтные композиции кварталов. И если показатель сохранности исторической среды в квартале был меньше 40%, мы не включали его в границы — даже если там стоят отдельные здания-памятники.

Давление строительного бизнеса тогда испытывала даже городская власть. Помню, мэр Первышов подходил к нам с вопросом: «А можем мы вырезать из территории исторического поселения квартал между Гудимы, Мира, Насыпным переулком и Седина?» Мы отвечали: «Если хотите, чтобы Краснодар стал единственным в Российской Федерации «перфорированным» историческим поселением, предложите это общественности на обсуждение — не думаем, что профессиональное сообщество поддержит». Доходило до открытого противостояния, не буду вдаваться в подробности. Но тогда именно краевая власть и собственно губернатор нас поддержали.

Что изменилось потом?

— Спустя несколько лет все стало меняться. Когда, например, возник вопрос с выдающимся памятником архитектуры — построенным по проекту Ивана Мальгерба Троицким храмом на углу улиц Карасунской и Фрунзе (бывшей Гривенской) — губернатор оказался уже на стороне разрушителей исторического облика города. А разрушители в данном случае — какая-то организация РПЦ: они даже без разрешения на строительство возводят — или уже возвели — трехэтажный корпус семинарии, заслоняющий храм. А ведь он имеет значение исторической высотной доминанты, что закреплено в предмете охраны исторического поселения, и виды на него со стороны обеих улиц должны быть открытыми!

Стали возмущаться краеведы и жители города — краевед Владимир Шмелев написал заявление в прокуратуру. Ответа ждали довольно долго: видимо, там не знали, что ответить. После городской подключилась краевая прокуратура. А тем временем наши строители семинарского здания «подсуетились»: нашли трех экспертов, которые пересмотрели границы территории объекта культурного наследия. И тот самый угол, который понадобился под застройку — повторю, без разрешения на строительство, — просто вырезали из территории, где ранее любое строительство было запрещено.

На каком основании эксперты пересмотрели границы?

— Ни на каком. Когда я буквально прижал к стене одного из экспертов вопросом, как это произошло, он ответил: «Нас вызвали в управление и сказали: это распоряжение губернатора, оно не обсуждается». А ведь у экспертов, аттестованных Министерством культуры, должны быть основания для пересмотра границ территории объекта, как и зон охраны: например, выяснились бы новые исторические факты, и оказалось, что часть памятника неподлинная. Эта экспертиза есть в свободном доступе — прочтите: в обосновании вывода вы не найдете причин, по которым границы нужно было пересматривать. Но прокуратура нарушений ожидаемо не нашла. Сейчас, насколько знаю, неравнодушные горожане собираются подать заявление уже в Генеральную.

Показательно, что в личных беседах сотрудники управления по охране наследия прямо сказали: «Ну что вы хотите, это же церковники, они по воде ходят. Мы с ними спорить не можем, тем более было указание губернатора». Вот так у нас работает законодательство — выборочно. Поэтому я и говорю: по сравнению не то что с 2015-м, даже с 2019-м годом происходящее ныне видится в гораздо более темных тонах.

«Это уже не подлинный объект»

Вы говорите о деградации не только власти, но и общества. Но со стороны кажется, что есть серьезный низовой запрос на прошлое города: в выходные по центру ходят экскурсионные группы, в соцсетях множество страниц, где энтузиасты и профессиональные краеведы изучают Краснодар. Разве это похоже на деградацию? Или я чего-то не замечаю?

— Нет, тенденцию вы подметили очень правильно. Вопрос — в качестве, достоверности и подлинности предлагаемого продукта. У общества всегда есть практики памятования, культурной преемственности: ходят на могилы предков, называют детей именами дедушек и прабабушек и т.п. Запрос есть и сейчас. Но общекультурный уровень настолько снизился, что народ принимает неподлинные, а иногда и откровенно ложные версии прошлого и неподлинные объекты за «чистую монету», причем без какой-либо критической оценки. Ладно дом Бурсака или дом Кухаренко — тут разбираться специалистам, хотя многое видно невооруженным глазом.

Вот сейчас идет разборка здания на Красной, 6 — дома Акулова, бывшего разбогатевшего прапорщика, получившего личное дворянство. Его первый дом на Мира, 80 хорошо сохранился — там, между прочим, одна из лучших оград в городском пространстве, и уже лет десять, если не больше, она закрыта со стороны улицы каким-то пошлым профнастилом. Как и, к слову, колоннада при входе на бывшую сельхозвыставку со стороны Чистяковской Рощи. Как и дом, где был смертельно ранен Корнилов, — его тоже просто зашили профнастилом «до лучших времен». В культурном ландшафте города эти объекты сейчас не работают.

Так вот, на Красной, 6, от фасадов дома Акулова, построенного по проекту известного архитектора Александра Козлова, в ходе «реставрации» отрывают и выбрасывают подлинную керамическую плитку, сбивают лепные детали экстерьера… Да, дом частично достраивали в довоенное время и восстанавливали в советское, но плитка (как и в целом детали декоративно-пластического оформления), несомненно, подлинная. Зачем в процессе реставрации ее отрывать?! Возможно, проектом реставрации, прошедшим государственную историко-культурную экспертизу, это как-то обосновано: оторвать, чтобы потом положить обратно. Но… после истории с оградой Дворца наказного атамана у меня есть вполне обоснованные опасения, что историческую облицовку «кабанчиком» заменят какой-нибудь современной имитацией. 

А что случилось с оградой Дворца наказного атамана?

— Года три назад я увидел, как ее разбирают. Сначала — и это тоже запрещено реставрационными нормами — углошлифовальными машинами «сняли» сантиметра по два толщины подлинного кирпича, чтобы он выглядел как новенький. Правильно было бы его консервировать — пропитывать и т.п., но «отшкурить», как выясняется, гораздо менее хлопотно: блестит, всем нравится, все довольны.

А позже я увидел, как туда привозят кирпич с других разобранных дореволюционных зданий города. Спрашиваю: «А как же подлинность материала, подлинность конструкции?» Напомню, Российская Федерация в свое время ратифицировала международный Нарский документ о подлинности — для нас это было показателем того, к чему мы стремимся. Мне (неофициально) ответили: «Да что вы, и так некому работать».

То есть у организации есть реставрационная лицензия Министерства культуры, проект прошел экспертизу — а дальше можно «немножко» отступить от практик реставрации. В Краснодаре сейчас около десяти, если не больше, организаций с лицензией на консервацию, реставрацию и частичную реконструкцию объектов недвижимого культурного наследия, но, признаться, я ни на одном объекте не вижу стопроцентно профессионального подхода. Повсеместно встречаются замены — и не необходимые реставрационные, а масштабные: разобрать и собрать заново.

То есть реставрация на деле превращается в создание новодела?

— Именно. После такой «реставрации» в ряде случаев мы видим уже не подлинный, а в значительной степени новый объект, внешне схожий с оригиналом. В подобных случаях исчезает основной ценностный показатель материального наследия — его подлинность, непосредственная причастность к прошлому, а в масштабах конкретного места — улицы, квартала, и всего исторического центра города постепенно утрачивается «дух места» — то, о чем писали древние римляне, назвавшие этот феномен genius loci, и что академик Дмитрий Лихачев назвал одним из главных условий «нравственной оседлости» гражданина.

Но таких нюансов народ — потребитель «экскурсионного продукта» — не воспринимает. Да и в этих экскурсиях присутствует целый ряд «мифов» или «вольных фантазий», и зачастую их «плодят» как раз экскурсоводы. В позапрошлом году я вышел из краевой комиссии по аттестации экскурсоводов, потому что увидел полную бесполезность этого предприятия: кандидаты выучивают материал по определенной схеме, получают статус, платят налог — и продолжают рассказывать небылицы доверчивым экскурсантам. Не все, конечно, но… 

Мифы: декабрист, кошки и Суворов

Давайте конкретнее. Какие самые распространенные мифы кочуют сегодня из экскурсии в экскурсию — и которые вы готовы развенчать?

— Навскидку — тиражированный миф о том, что Екатеринодар был «городом-крепостью». Историки многократно разъясняли, что город возник раньше крепости, что между ними долго, почти семьдесят с лишним лет сохранялось незастроенное пространство — эспланада, что настоящий «город-крепость» — это поселение внутри крепостных стен, но… Несуразица по-прежнему звучит как в СМИ, так и в речах экскурсоводов. 

Далее — показательный во многом миф о могиле декабриста Дмитрия Арцыбашева на Всесвятском кладбище. Его когда-то запустил бывший смотритель кладбища Иван Федоренко — большой фантазер. Он, к слову, специфическим трюком присвоил себе целый комплекс документов о кладбище, которые ему не предназначались.

Так вот, могила Арцыбашева — одна из фантазий Федоренко. Я помню, как он сам водил экскурсии и в разное время показывал разные надгробия. Когда мы прочли надпись на одном из них (после расчистки стелы), выяснилось: это захоронение 1890-х. А Арцыбашев умер через несколько лет после декабрьского восстания — он был здесь в ссылке вместе с другими декабристами и участниками польского восстания 1830 года. Всесвятского кладбища в нынешних границах тогда еще не существовало. Тем не менее «могила декабриста Арцыбашева» внесена в единый государственный реестр объектов культурного наследия.

С припиской «не локализована» — то есть она у нас как бы есть и как бы нет. Вы подробно разбирали эту историю в книге о Всесвятском кладбище, которую я хорошо помню. А какие еще мифы?

— «Кошкин дом» на Коммунаров, 18 — в реестре он, между прочим, значится как дом присяжного поверенного Сербина. Есть городское предание: жила сердобольная женщина, в голодные годы подкармливала кошек, и во дворе их обитали десятки, а в иных пересказах сотни. Потом пошли дальше: будто Маршак написал «Кошкин дом» под впечатлением именно от этой истории. Если преподносить это как предположение — почему бы и нет, однако утверждать пока нельзя. А сейчас некоторые экскурсоводы и журналисты рассказывают, что дом принадлежал Сахаву — очень крупному, выражаясь современным языком, бизнесмену, — что он исчез в революцию или в Гражданскую, осталась жена, она и приютила кошек, а Маршак впечатлился. Экскурсоводы уверенно говорят и про «дом адвоката Сербина», и про стоявший здесь автомобиль, который наказной атаман якобы просил к приезду императора. Это совершенно необоснованное легендирование. Во-первых, Сербин к этому дому отношения не имеет — присяжный поверенный, то есть тот же адвокат, имел дом на Соборной (ныне улица Ленина). Во-вторых, доподлинно известно, что семья Сахава снимала дом Акулова на Екатерининской (ныне Мира, я уже упоминал его). А кто жил здесь, пока неизвестно — мои коллеги по Институту наследия сейчас ищут в этом направлении, но документально обоснованных результатов пока нет.

Дальше: в здании по Красной, 18 экскурсоводы с подачи властей, которые установили памятную табличку, «поселили» купца Никитина.

Это кирпичный дом Шекерова-Кузнецова, где сейчас расположен факультет КГИК?

— Совершенно верно: на самом деле это дом Кузнецова, никакого купца Никитина — владельца дома на Красной — в Екатеринодаре не было... Или часовни у восточного входа на Всесвятское кладбище: Федоренко написал когда-то, что одна возведена над фамильным групповым захоронением Богарсуковых, а вторая — Дмитриевской. Кто такая Дмитриевская? Никто не знает. Но есть косвенные сведения, что эта часовня построена над усыпальницей семейства Тарасовых. Понимаете, у большинства экскурсоводов руки не доходят до развенчания мифов. Может, оно и не надо — но хотя бы не множить ложные построения.

Или история двух-трехлетней давности. Из зоны боевых действий, с Кинбурнской косы в Херсонской области, привезли «плиту с могилы Сидора Белого» — первого атамана Черноморского казачьего войска, погибшего в войну с турками. У меня изначально были сомнения, и однажды, когда пошел дождь, я отправился читать надпись на камне. Те, кто его привез, то ли не хотели, то ли не сумели ее прочесть — или им кто-то сказал, что надгробие атамана. Выяснилось: это плита с могилы полевого инженера Ильи Тихановича, скончавшегося и погребенного через 45 лет после гибели Белого. Доставляли плиту с помпой, пресса — «Царьград» и местная — широко освещала это событие, а когда выяснилась правда, увезли ее, как водится, втихаря. Надеюсь, положили плиту на место. Вообще в этой истории характерен сам подход: даже будь это атаман — могила осталась там, а сюда перевезли надгробие. Это показывает, как значение символа (надгробия) превалирует над содержанием (собственно могилой). Даже если бы это было надгробие атамана (который, к слову, погиб за четыре года до переселения черноморцев на Кубань и за пять лет до основания Екатеринодара), то получилось бы, что плита стояла бы у собора в Краснодаре, а могила, теперь уже «обезглавленная», вмещающая прах Сидора Белого, оставалась бы на Кинбурнской косе. Вдумайтесь.

А миф о Суворове — основателе Екатеринодара?

— О, этот миф сейчас опять подняли на щит — есть его адепты, доказывающие такую роль полководца с пеной у рта. Когда памятник Суворову поставили в Мариинском сквере, на нем написали «основателю города Екатеринодара» — хотя к основанию города он не имел вообще никакого отношения. После многократных обращений историков к властям надпись заменили на просто «Александру Васильевичу Суворову». Роль генералиссимуса в военной истории России никто не отрицает — но приписывать то, чего не было, нельзя.

И обратите внимание — это в целом к вопросу о взаимоотношениях Черноморского войска и Суворова: на памятнике Екатерине есть фигура Потемкина, но нет фигуры Суворова. А ведь состав скульптурных портретов во втором ярусе монумента был определен еще в середине 1890-х годов, когда Михаил Микешин хотел представить макет императору, но умер, и макет показывал уже его зять Баумгартен. Но кому нынче интересно разбираться в таких нюансах? Да и «не патриотично»…

Что читать тем, кто интересуется историей края

А что вы посоветовали бы читателю, который хочет разобраться в истории города всерьез? С краеведческими изданиями у нас, кажется, большая проблема.

— Да просто взять Хрестоматию по истории Кубани — она точно есть во всех библиотеках: издания 1975-го года, 1982-го (2-я часть), есть и более поздние хрестоматии, издававшиеся в статусе учебных пособий (например, 2015 года под редакцией профессора Касьянова). Пожалуйста, читайте: Юношеская библиотека имени Вараввы, библиотека имени Некрасова на Красной, Пушкинская и т.д.

Дальше — Дмитренко, «Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска в четырех томах». Там опубликованы документы XVIII-XIX веков, включая рапорты и переписку войскового правительства с Потемкиным, Суворовым, материалы войскового архива и т.п. Это первоисточники, и читается сборник очень легко — по сути, целые документы или выдержки из них. Есть замечательная летопись Екатеринодара-Краснодара — «Два века города в датах, событиях, фактах» — целый массив выстроенных в хронологическом порядке выдержек из документов, начиная со времен переселения черноморских казаков на Кубань и заканчивая началом 1990-х.

Еще порекомендую Историческую энциклопедию Екатеринодара-Краснодара 2009 года — не идеальная, но в целом неплохая. Энциклопедический словарь по истории Кубани 1997 года. Энциклопедию кубанского казачества 2013 года под редакцией профессора Валерия Ратушняка — хорошая книга.

А как вам книги, которые сейчас выпускает издательство «Традиция», — например, то, что пишет Игорь Сирица?

— Сирица — серьезный исследователь, он нигде не грешит против правды. И «Традиция» — серьезное издательство, не припомню у них слабых вещей. Я бы выделил «Традицию» и, конечно, издательство «Платонов» (правда, Игорь Платонов несколько снизил активность в последнее время).

Сейчас переиздают книги Галины Шаховой об улицах Краснодара. Как вы к ним относитесь?

— С большим уважением — как и вообще к краснодарским краеведам той поры: к Анатолию Красненко, Виталию Бардадыму, Галине Шаховой, Евгению Хорошенко и др. Публикации некоторых краеведов я критикую, как, например, Виктора Соловьева. Ошибки есть у всех, важно уметь их признавать. И еще: нужно иметь в виду, что к краеведческим публикациям нельзя предъявлять требований «строгой научности», их основная задача — популяризация исторического знания, актуализация культурного наследия.

Бардадым любил добавить художественности, романтизировать.

— Виталию Петровичу была свойственна литературная гипербола. Но это не значит, что он что-то сознательно искажал или не знал: он мог где-то домысливать, однако в большинстве случаев честно оговаривался — «предание». По продуктивности, охвату тем и объектов Бардадым — вообще краевед номер один: его «Этюды о Екатеринодаре», «Отцы города», «Архитектура Екатеринодара» — вещи, как говорят, «обязательные к прочтению».

В ряду современных исследований назову книги Александра Селиверстова — «Все храмы города» и «Первый Белый собор на Красной улице»: они научно-популярные по стилю, но имеют значение полноценных исторических исследований. В этом смысле замечательны книги «Улицы Краснодара» Руслана Лысянского (которого, к сожалению, уже нет в живых) и Владислава Мартианова, а также их совместная с Олегом Бодней работа «Трамвай, троллейбус и Краснодар». Есть более ранняя книга Ивана Мирного «Прошлое и настоящее улиц Екатеринодара-Краснодара». Еще упомяну книжки краеведа Евгения Хорошенко «Екатеринодар. Возвращение шедевра» о памятнике Екатерине. Коллективный труд «Вехи истории городского самоуправления».

Могу порекомендовать и мои работы: «Войсковой город Екатеринодар», наполовину это монография, у нее два издания, 2000 и 2023 годов, «Город Екатеринодар в пространстве и времени», «Судьба старого центра». Также наши с Оксаной Марковой книгу-альбом «Портрет старого города: Екатеринодар на старинных открытках» и монографию «Краснодарский гиперболоид инженера Шухова». Про книгу о Всесвятском кладбище, вышедшую в 2024 году, вы уже говорили. 

Конечно, невозможно обойтись без знаменитого сайта «С любовью из Екатеринодара». Когда-то его создавала целая команда энтузиастов-знатоков города. Сейчас его сохраняет и пополняет известный краевед и коллекционер Михаил Юрьев. 

А сами вы сейчас что-то пишете? Ждать ли новой книги?

— Понимаете, это к вопросу о том, чем должен и чем может заниматься историк в ситуации, подобной нынешней. О фиксации происходящего я говорил, а вот с интерпретациями сложней: если возьмусь публично излагать свое видение причин и хода событий… могу угодить в тюрьму за «мыслепреступления». Поэтому работаю в узком научном и практическом памятникоохранном полях, вне популяризаторской сферы, за исключением, может быть, отдельных интервью.

Появилось ли в Краснодаре новое поколение — не только исследователей-краеведов, но и градозащитников, которым старшие могли бы передать дела?

— Есть Хельга Шошина, которую я уже упоминал, — очень активная, ко всему подходит с профессиональной хваткой: прекрасно информирована, умеет работать с материалом, умеет видеть проблемы и перспективы в нестандартных ракурсах — видимо, сказывается журналистское прошлое. Таких нынче очень мало. Вокруг нее целая группа волонтеров сохранения наследия: они, например, реставрируют старые двери, сама Хельга восстанавливала семейные захоронения Сологубов на Всесвятском кладбище. А вот собственно молодых исследователей екатеринодарского и краснодарского наследия назвать не могу. Может быть, я просто не знаю. Есть, как я вижу, отдельные исследователи-любители, не связанные с официальными институциями. Может быть, за ними будущее. Коллеги рассказывают о краснодарском блогере, которая фотографирует и публикует виды «заброшек» — старинных зданий, сооружений, территорий. А вот чтобы кто-то занимался именно сохранением — кроме Хельги Шошиной и ее команды, я таких не знаю.

Всесвятское кладбище: четыре слоя памяти

Давайте поговорим о Всесвятском кладбище. Расскажите о проекте по исследованию эталонного участка: как он появился, что вы делали и какие итоги у этой работы?

— Начну с предыстории. В 2017 году мы разрабатывали проект предмета охраны и границ территории самого объекта наследия — так же, как чуть позже это делалось для исторического поселения город Краснодар. Это было важно в том числе для тех, кто тогда строил новые объекты по улице Рашпилевской: им нужны были «правила игры»: зоны охраны, режимы градостроительной деятельности и т.п. Которые они, к слову, потом успешно нарушили. Был и еще один момент: по результатам оценки тяготеющей к кладбищу территории мы предложили включить в перечень выявленных объектов культурного наследия комплекс зданий кожвендиспансера на Рашпилевской, 176, у восточного входа на кладбище, — это возведенная по проекту архитектора Захария Коршевца группа зданий бывшего Дома общественного призрения. И… встретили очень мощное противодействие администрации.

Почему? Это же муниципальное учреждение.

— Вот именно. Медицинское учреждение не хочет иметь в своем обороте объект культурного наследия, на который налагаются ограничения и обременения. Вы вот говорите, что в народе есть интерес к прошлому. Но когда дело касается «своей рубашки», которая «ближе к телу», практически все воспринимают культурное наследие как обузу: поскольку придется все ремонтные мероприятия согласовывать, разрабатывать проекты реставрации и реконструкции, даже зоны охраны — на все это нужно тратить деньги и время. Историко-культурная ценность объекта уходит, мягко говоря, на второй план, ибо «не до нее».

К слову, могу вспомнить дореволюционный пример обратного. В окрестностях нынешнего Новомихайловского — тогда селения Новомихайловского в Туапсинском районе — строил дачу генерал Бескровный. Это не наш атаман Алексей Данилович, а другой, уже начала XX века, генерал по адмиралтейству — Алексей Ильич, известнейшая в те годы фигура; руина его дома до сих пор стоит на территории бывшего пионерлагеря «Альпинист». Так вот, когда рабочие наткнулись на археологический материал, он остановил работы и позвал археологов — и не продолжил строительство, пока те не закончили обследование территории. Вот это — достойный пример осознания ценности культурного наследия.

Но у нас чаще другой пример. Та же Хельга Шошина реставрирует старые двери, а часть жильцов меняет их на простые, лишь бы не ввязываться в эту историю. Хотя их можно понять: платить за такое ведь должна не пенсионерка из старого дома, а власти.

— Я согласен с вами. Если бы эта проблема общегосударственного характера была осознана, как сейчас принято говорить, принимающими решения, наверняка нашлись бы административные и хозяйственно-экономические механизмы преодоления этого конфликта. Но никто в этом направлении не движется. Все историческое у нас воспринимается как парадное — как повод для торжественных мероприятий. Это, конечно, проявления масштабных проблем: качества управления и качества населения.

Величественный фасад казачества.

— Величественный фасад, да. У нас все дома, например, называют особняками, хотя фактически особняков — единицы: но даже здания в рядовой плотной застройке, стоящие с сомкнутыми торцами, все равно зовут «купеческий особняк». Да и купцов в Екатеринодаре было не так много — в основном дома мещанские. А вообще показатель — посмотрите на Екатерининский кафедральный собор: центральный купол вызолочен, остальные — нет. О чем это говорит? Видимо, хотели все «покрыть золотом», но то ли денег не хватило, то ли желание пропало, то ли инициаторы на полпути утратили административный ресурс. К вопросам же подлинности материала кровель никто не обращался; решения в подобных случаях принимаются импульсивно.

Вернемся к вашему исследованию.

— Да, идея провести тотальное натурное исследование Всесвятского кладбища была у нас давно. Задача очень сложная, если понимать, что захоронения на одном и том же месте совершались в разное время — грубо говоря, они послойные.

Сколько слоев максимально вы находили?

— Четыре. В некоторых местах мы обнаруживали под землей четыре слоя погребений. Понятно, что обследовать всю площадь очень сложно: нужны средства, время, этому надо посвятить себя полностью. К тому же кладбище претерпело массу трансформаций еще в период, когда было действующим. Было полностью уничтожено лютеранское кладбище — улица Аэродромная проходит по его территории. Это относится ко всем некрополям: уничтожено примерно четыре пятых еврейского кладбища, полностью — солдатское, полностью — мусульманское. На большей части еврейского кладбища стоит здание электросетей («НЭСК»).

Многие надгробия с лютеранского кладбища повторно использовали на захоронениях двадцатых и послевоенных лет. Если вы видите на участке почетных захоронений надгробие 1920-х — начала 1930-х годов какого-нибудь партийного деятеля или старшего офицера — участника Великой Отечественной, то в девяти случаях из десяти это надгробие с уничтоженного лютеранского кладбища, но, разумеется, с «перебитой» надписью. В частности, такие сооружения — две стелы и обелиск — установлены на могиле братьев-героев Игнатовых. Иногда плиты-табло отваливаются, а под ними текст на немецком, к примеру, «Hier ruht Frau Elisabeth Texter»… [«Здесь покоится фрау Элизабет Текстер» (нем.) — Прим. Юга.ру] Практика повторного использования надгробий или их частей была повсеместной. И не только на кладбищах: пол террасы административного здания на Красной, где раньше был переговорный пункт (в квартале между Пашковской и Длинной), был выложен плиткой из фрагментов старых надгробий — уже в 2000-х «опомнились», зашлифовали надписи.

Возвращаясь к участку почетных захоронений, отмечу, что там находится и ставшая ныне особенно знаменитой могила Петра Селезнева с двумя надгробиями.

Да, и оба фальшивые. Оригинальное в ходе «реставрации» уничтожили. Я писал об этом новость с вашим комментарием.

Заострю вопрос: как вы относитесь к практике перебивки надгробий? Одни объясняют ее тем, что в плановой экономике не было ни производства надгробий, ни средств после войны. Другие называют это чуть ли не государственным сатанизмом. Какое мнение у вас?

— Как историк я смотрю на это так: это было. И от этого факта никуда не деться — такие на тот момент были границы допустимого. Как человек и гражданин я этого, конечно, не поддерживаю, но это объективно — страница нашей общей истории. И, конечно, на мой взгляд, это в меньшей степени кощунственно, чем полное уничтожение кладбищ. Хотя это, безусловно, звенья одной цепи, имя которой — беспамятство. 

А ведь и такие идеи у советской власти в начале двадцатых были.

— Так они и воплотились! «Освобожденные массы» воспринимали это гораздо проще: «До основанья, а затем». И это целая глава нашей истории. И что-то подобное было после развала советской империи.

Теперь о самом обследовании. Приход Всесвятского храма получил грант, а команда у нас сложилась задолго до этого события. Мы понимали, что все кладбище обследовать в сжатые сроки не получится, и выбрали участок к востоку и юго-востоку от храма, примерно 28 на 40 метров. По отчету, фактически было обследовано 1072 кв. метра, на которых выявлено 200 захоронений, включая парные и групповые. Общее число погребенных по результатам георадарного исследования — 248.

Было ли в этом исследовании главное открытие — факт, который показался вам самым значительным?

— Мы, во-первых, выявили ряд закономерностей, относящихся к территории кладбища: погребений много, гораздо больше, нежели проявленных на поверхности, они очень плотные, среди них много парных и групповых, и они разновременные, что в значительной степени фиксируется характером массива надгробных сооружений. Во-вторых, мы дали детальное описание каждого погребения на территории исследования, где могли — атрибутировали и датировали их. В-третьих, это исследование и освещение его хода и результатов в СМИ наглядно показали роль и значение Всесвятского кладбища в истории города и всей Кубани и, тем самым, актуализировали его социально-культурные функции как объекта культурного наследия. В-четвертых, по итогам работ были определены перспективы исследования всей территории исторического некрополя, методика и состав работ по его сохранению и музеефикации. 

Как вы оцениваете глобальную «реконструкцию» трехлетней давности — массовую вырубку деревьев?

— Катастрофа.

Многие как раз видят в этом позитив: стало легче гулять. Что бы вы им ответили?

— Нормативным актом — «Режимом сохранения и восстановления исторической и природной среды» достопримечательного места установлен запрет на вырубку деревьев и кустарников за исключением мероприятий по санации и уходу. Этот документ полностью проигнорирован — как будто его и не было. Согласитесь, что почти сплошная вырубка высокоствольных деревьев, особенно в северной части территории, мало походит на санацию и уход (против вырубки подлеска возражений нет). А главное — в корне изменился исторический облик старого городского кладбища. 

А если рассуждать категориями «стало легче», то можно дойти и до создания «Парка грусти» на месте кладбища — такие проектные предложения тоже были лет десять назад. 

Вы ведь участвовали в разработке Проекта предмета охраны и границ территории достопримечательного места?

— Да, мы с коллегами тот проект разрабатывали, потом предмет охраны, границы территории и соответствующие режимы были утверждены приказом органа власти, уполномоченного в сфере сохранения культурного наследия — краевого управления. 

Кто проводил вырубку и почему к утвержденному документу не прислушались?

— Понятия не имею. Возмущение было, кто-то из краеведов пытался звонить, выяснять — ответили: распоряжение городской власти, и как хотите, так и воспринимайте. А я уже как несколько лет свернул всю свою общественную активность.

К вам не обращались сами? Вы ведь человек, с которым это кладбище ассоциируется.

— Обращаются, когда нужна консультация, когда нужно запросить какие-то документы. Пожалуйста, не вопрос: что можем, то даем. 

«Экспертиза — документ эпохи. И ваш собственный портрет»

Получается парадокс: когда власть кладбищем не занимается — большие проблемы, а когда занимается — тоже большие проблемы, но уже другого порядка. Из крайности в крайность.

— Ничего удивительного я здесь не вижу: это примета нашего времени, а показатель — тотальный непрофессионализм. Вспомните историю с надгробием Селезнева — из той же серии; прямое преступление (статья 243 УК РФ: уничтожение или повреждение объектов культурного наследия). Ответственности за него, между прочим, никто не понес.

Знаете, я для себя выработал подход — чтобы не портить нервы ни себе, ни коллегам. Сносы, разрушения, искажения при реставрации, строительство новоделов, похожих на пряники, — я воспринимаю просто как неизбежность, обусловленную, как я говорил, качеством населения и качеством управления им. И вижу свою, как историка, задачу в том, чтобы фотографировать, описывать, фиксировать — сохранить хотя бы в таком виде для тех, кто будет жить после нас. Если они, конечно, будут в состоянии это осознать и принять, и если это им будет нужно. Такой у меня сегодня подход — психологическая пристройка.

И все же: кладбище ведь еще не потеряно окончательно? Оно способно пережить и нынешние власти, и нелегкие времена — вырулить к более позитивному итогу?

— Надеюсь, что так и будет. Когда мне говорят «это указание сверху», я отвечаю: сегодня эти люди у власти, завтра — другие. Меняется все, но мы не должны изменять себе и своему профессиональному долгу только под влиянием чьих-то распоряжений, «политической обстановки» или «веяний времени». Я и коллегам говорю — тем, у кого возникает соблазн пойти на поводу чужих или собственных интересов: ваша экспертиза остается «на веки вечные». Раньше это была подпись на бумаге, теперь все в интернете. Экспертиза, подписанная экспертом — одним или тремя, в зависимости от вида, — это документ эпохи. И собственный портрет эксперта. Соотносите свои действия исключительно со своей профессиональной подготовкой, с профессиональной совестью — просто с собственной совестью. Вот и все.

И вы правы в одном: в некоторых случаях лучше бы объекты культурного наследия вообще не трогали — может быть, они доживут до лучших времен. Пусть даже постепенно разрушаются — но в своем естественном виде, а не в виде новодельного вранья.

И последний вопрос про кладбище. В 2015 году у вас были опасения, что его могут застроить. Сейчас эта угроза снята окончательно?

— Не могу сказать: в наше время мы ничего не можем предсказывать. Я не знаю, как поведет себя власть. Но полностью опасения я бы с повестки не снимал — это точно.

Тогда финальный вопрос. Мне запомнилась ваша метафора врача. А в прошлом интервью вы говорили, что Краснодар теряет свое лицо. Спрошу вас как историка и «врача»: город еще способен вернуть лицо — пусть с помощью пластических операций? Или оно потеряно безвозвратно, и нам останется восстанавливать осколки?

— Возможность такая, конечно, есть, но я, увы, не вижу условий для этого. Для этого нужно, чтобы власти повернулись лицом к нуждам сохранения наследия, а профессиональное сообщество, условно говоря, доверяло властям. Ни к тому, ни к другому предпосылок, честно говоря, нет. Да и общая гуманитарная ситуация в стране говорит скорее об обратном. Можно надеяться лишь на чудо.