Хэллоуин после отбоя. Как советские дети пугали друг друга задолго до тыкв

22 октября зампред Всемирного русского народного собора Михаил Иванов предложил законодательно запретить мероприятия в честь Хэллоуина в школах, детских садах и учреждениях культуры. «Когда детям предлагают наряжаться в чертей и учат произносить заклинания — это не игра, а духовное развращение», — объяснил он.

Для Краснодарского края эта тема давно стала дежурной: власти систематически напоминают о дьявольских корнях праздника и пытаются наложить на него табу. В 2017 году губернатор Вениамин Кондратьев объявил, что на Кубани «больше нет валентинок и хэллоуинок».

У фольклористов, которые полвека записывали за детьми страшные истории, на этот счет есть неожиданный ответ. Пугать друг друга мертвецами и произносить заклинания советские школьники умели задолго до тыкв. Просто делали это после отбоя.

Редактор Юга.ру Денис Куренов рассказывает о советском «детском Хэллоуине» и о том, почему взрослых он пугал сильнее, чем детей.

От автора. Основу материала составляют три издания о детском фольклоре и детской субкультуре: книга психолога Марии Осориной «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых» (1999), антология «Русский школьный фольклор. От «вызываний» Пиковой дамы до семейных рассказов», составленная филологом Александром Белоусовым (1998), и книга фольклориста Маины Чередниковой «Голос детства из дальней дали…» (Игра, магия, миф в детской культуре)» (2002).

«Как мы на кладбище рассказывали страшные истории»

Вечер, лето 1981-го. Из поволжского села Барышская Слобода к кладбищу идут около тридцати детей — рассказывать там страшные истории. Родители ничего не знают. Такие походы здесь устраивают раз-два за лето уже несколько лет.

Заводила — 13-летняя девочка, главный авторитет местной детворы. Она помогает старушкам, перенимает у них народные обычаи и мечтает стать почтальоном — «человеком, помогающим налаживать связь между людьми». Малышей взяли с неохотой, только чтобы не выдали. А мальчишки засели в придорожных кустах заранее: накрылись простынями и готовятся подвывать, как привидения.

Когда от села за спиной остаются видны одни крыши, малыши поворачивают назад. Потом молча, по одному, начинают отставать и дети постарше — «как будто твердо знали, что им нельзя идти дальше какой-то невидимой черты». До конца дороги доходит примерно половина: в основном десяти-двенадцатилетние и две восьмилетние девочки, которые потом будут очень этим гордиться.

На само кладбище не идет никто. Оставшиеся устраиваются в неглубокой яме у дороги, за которой темнеют кладбищенские деревья.

Возможно, на этом все бы и кончилось: посидели бы и разошлись. Так потом напишет психолог Мария Осорина — она была там. С детьми шли она сама и двое студентов фольклорной экспедиции, и взрослые, по ее признанию, «немного разохотили» компанию.

Истории рассказывают вполголоса, не больше полутора часов, а кажется, что прошло полночи. Еще две недели дети только и говорят, что о походе.

Ряженые в простынях, шествие в сумерках, кладбище, страшные истории — здесь есть все, из чего сделан Хэллоуин, кроме тыкв. Праздник, пришедший из Америки, не завез в Россию игру в страшное. Он лишь вывел на свет то, чем советские дети десятилетиями занимались втайне от взрослых.

«Девочка, девочка, тебя ищет Черный гроб»

Слово «страшилка» придумали исследователи — сами дети говорили «страшные истории». Но как ни назови, канон помнит каждый, кто вырос в СССР или в 1990-е.

Осорина пересказывает один из самых распространенных сюжетов так. В комнате, где живет семья, есть пятно — красное, черное или желтое. Появиться оно может, например, оттого, что мама капнула на пол красными чернилами. Пятно не отмывается и не закрашивается: «Мы красили, красили, его никак не закрасить», — разводят руками маляры в одной из записей. В полночь оно вырастает до размеров люка, оттуда высовывается рука и ночь за ночью уносит членов семьи. Уцелевший ребенок бежит в милицию. Милиционеры кладут в кровать куклу, отрубают схватившую ее руку — и находят на чердаке колдунью или шпиона, который тянул «свою механическую руку с моторчиком».

Вариантов сотни. С пластинки, которую мама запретила ставить, звучит: «Бегут, бегут по стенке зеленые глаза, сейчас они девчонку задушат навсегда». Радио предупреждает: «Девочка, девочка, тебя ищет Черный гроб. Он ищет твой переулок...» А лейтенант Колечкин, узнав, что в кинотеатре из раздвижной стены вылезает Черная рука, «занял место бесплатно» и после сеанса пошел со своей ротой по проводам электронной руки в подземный ход.

Фольклорист Софья Лойтер подсчитала: в 90% страшилок сверхъестественная сила не просто вредит, а убивает. Сюжет почти всегда строится по одной схеме — «предупреждение/запрет — нарушение — воздаяние». Как в истории с пластинкой: мама запретила ее ставить, пластинку все-таки поставили — и вот уже бегут по стенке зеленые глаза.

У самых маленьких рассказчиков от зла не спасает ничего, а взрослые подчиняются ему как заведенные. Вот как рассказывала семилетняя Катя: «В первую же ночь Пятно сказало отцу: «Встань!» — Он встал. «Одень тапочки!» — Он одел. «Встань на стул!» — Он встал. «Встань на стол!» — Он встал и исчез». К этим тапочкам мы еще вернемся.

«Просто так, чтобы попугаться»

Страшилки рассказывали, а Пиковую даму вызывали.

Фольклорист Андрей Топорков впервые услышал о ней осенью 1981 года — и за несколько лет собрал рассказы от Москвы и Ленинграда до Владивостока и Анадыря. По его наблюдениям, популярной Пиковая дама стала во второй половине 1970-х.

Ритуал почти везде одинаков. Нужна темная комната — дома, в пионерлагере, в школьном кабинете с задернутыми шторами. Нужны зеркало и карта — дама пик. Лучше всего в полночь. Трижды повторить: «Пиковая дама, появись!» — и смотреть в зеркало. А увидев ее, сразу включить свет или сказать: «Пиковая дама, сгинь!» Иначе задушит. Иногда на зеркале рисовали лестницу, по которой дама спускалась. 11-летний Вадим объяснял технику безопасности: «Когда она будет на седьмой-восьмой ступеньке, надо две нижних ступени быстро-быстро стереть. Не успеешь — убьет».

Вызывали в основном девочки 9–12 лет — восьмиклассники над ними уже смеялись. Зачем? Обычно — чтобы загадать желание. Но точнее всех ответила одна ленинградская школьница: «Просто так, чтобы попугаться».

Пиковая дама была не одна. Фольклорист Маина Чередникова, собиравшая истории от Поволжья до Кубани, перечисляет целый пантеон: Черт, Матный гном, Золушка, Русалочка, Жвачная корова, Карлсон. Были и свои конфеты — только наоборот: на Хэллоуин сладости собирают дети, наряженные нечистью, а советские дети сами угощали нечисть. Для гномиков между стульями натягивали нитку с шоколадной конфетой, а потом искали на конфете следы зубов. Матного гнома звали ради одного: «Когда он придет, то съест конфетку и будет бегать по комнате и кричать матом». Услышать запретные слова — и ни за что не отвечать.

На спиритических сеансах с блюдцем вызывали Пушкина, Ленина и даже Влада Листьева — телеведущего, убитого в 1995 году. «Дедушка Ленин», пишет составитель антологии «Русский школьный фольклор» Александр Белоусов, в таких сеансах «весьма сведущ и прозорлив, но опасен — может задушить, когда зол». В этом главное отличие вызывания от страшилки. В страшилке ребенок — жертва. В вызывании сверхъестественная сила подчиняется «магии детского слова и действия»: ребенок сам включает страх и сам его выключает.

Зачем детям бояться?

Страшилкам нужны компания без взрослых — в лагере, в больничной палате, на игровой площадке — и вечер перед сном. Начинается все в 6–7 лет, и граница проходит резко. Когда старшая сестра начала рассказывать страшные истории, пятилетняя Даша на первых же словах побледнела, схватила маму за руку и прошептала: «Уйдем отсюда». Семилетней Жене во время общих рассказов уже не страшно: «Страшно потом, когда дома одна останешься». Очень скоро то, что невыносимо для дошкольника, становится потребностью.

Почему? Старший дошкольный возраст, по данным психологов, — время самых сильных страхов, и главный из них — страх смерти. Ребенок уже понимает, что люди умирают, а почему — не могут объяснить даже взрослые. Страшилки становятся «коллективным поиском ответа». Смерть в них обретает тело: пятно, рука, гроб. А с тем, у чего есть тело, можно бороться.

Это видно по тому, как сюжет растет вместе с рассказчиком. У первоклассников гибнут все, включая милиционеров. У 8–9-летних ребенок успевает позвонить в милицию. У 10–11-летних самый младший сам выручает семью.

Тут пора вернуться к тапочкам. В другом варианте той же истории родители так же послушно выполняют приказы и исчезают, а девочка медлит. Пятно уже зовет: «Иди ко мне!» А она «только еще одевает тапочки». Чередникова узнает в этих приказах окрики, которыми взрослые торопят детей утром перед работой и садиком. Ребенка спасает как раз то, «что обычно ставится ему в вину», а пятно в одной из историй «разозлилось... и лопнуло». В другой мальчик делает все наоборот. Голос велит: «Встань на окно!» А он встает на стул.

Днем ту же работу делали «страшные места». Мальчишки обследовали подвалы, выстроившись по храбрости: «самые смелые шли впереди с фонарями, средние — чуть позади, а самые трусы — сильно позади». Дети идут туда, объясняет Осорина, «чтобы прочувствовать экзистенциальный ужас. Это первая попытка активного совладания с ним».

Суть сформулировали Осорина и ее мать, фольклорист Ольга Гречина, первыми в СССР описавшие страшилки: цель такой истории — вызвать «переживание страха, которое в заведомо защищенной и безопасной ситуации доставляет своеобразное наслаждение». Точнее не скажешь и о фильме ужасов.

«А кефирчику ты не хочешь?»

К десяти-одиннадцати годам вера уходит: «Да нет, наверное, это просто придумано». В репертуаре начинают преобладать пародии. Первыми их, еще в 7–8 лет, рассказывают мальчики — им важно посмеяться над «девчачьими» страхами. Классика жанра — в записи от восьмилетней Тани: «Девочка лежит на кровати. Вдруг вылезает Рука и говорит: «Дай крови! Дай крови!» Она вырвалась и позвонила в милицию. Потом милиция положила робота на кровать. Рука высовывается и говорит: «Дай крови! Дай крови!» Робот отвечает: «А кефирчику ты не хочешь?» Концовка ушла в народ: Чередникова слышала, как старший брат ответил ею младшему, попросившему магнитофонную кассету.

Самый черный юмор принесли садистские стишки: «Маленький мальчик нашел пулемет — / Больше в деревне никто не живет». Кто их придумал, неизвестно: Белоусов считает легендой авторство ленинградского поэта Олега Григорьева. По его данным, со второй половины 1970-х такие куплеты распевали студенты Москвы и Ленинграда, а с 1980 года их записывают у детей. Мишень стишков, по наблюдению фольклористов, — «непрерывный поток родительских поучений и предостережений».

Чередникова рассказывает о друге своего сына. Мама, уходя на работу, вывешивала ему список: «Не ходить на стройку», «Не ходить в овраг». Стоило мальчику похвастаться, что они с приятелем помогли разгрузить тележку арбузов, как в списке появилось: «Не разгружать арбузы по просьбе незнакомого дяди». Мальчишки составляли по нему план на день, отбросив все «не».

Дети над стишками хохочут, взрослые пугаются. Шестилетняя Саша прочитала бабушке несколько четверостиший. Та ахнула: «Какой ужас!» А внучка рассмеялась. 11-летний Роберт объяснил: «Смешно, потому что — неправда». В этом и разница: ребенок знает, что это игра, а взрослый узнает в стишках пародию на собственные запреты — и принимает ее всерьез.

Садистские стишки, по Белоусову, — современные «смешные страшилища», сделанные из тех «страхов и ужасов», которые нагнетает взрослая культура. А карнавальный гротеск, как писал философ Михаил Бахтин, «освобождает мир от всего страшного и пугающего». Похоже, тот же механизм работает и в Хэллоуине: нечисть в смешном костюме перестает быть страшной.

Святочное гадание в пионерлагере

На что это похоже? Вызывание Пиковой дамы, пишет Топорков, «воспроизводит схему девичьих гаданий о суженом». 

Святки, пустая изба. Крестьянские девушки садятся на печь, ставят за трубу зеркало со свечой и смотрят в него, «пока в нем не покажется суженый». А когда суженый появляется, зеркало спешат закрыть, «чтобы видение не причинило вреда», — совсем как дети, которые стирают нарисованную лестницу.

Топорков проверил ритуал на себе и «скоро увидел в зеркале шевелящуюся белую массу». Объяснение простое: долгий взгляд в темное зеркало действует как гипноз. А пушкинскую «Пиковую даму», заостряя мысль до парадокса, Топорков предлагает читать как описание неудачного вызывания, которое кончилось безумием.

Дети и сами называли вызывания гаданиями. В белорусской деревне на Гомельщине рассказывали, что Пиковую даму зовут «в празьники бальшые: в Каляды, на Новый год, на Пасху» и спрашивали о том же, о чем гадали прабабушки: «Кагда я выйду замуж?», «Сколька у меня будет детей?» И еще: «Сколька пражыве мая мамка?»

Если искать у Хэллоуина русского родственника, то это святки — с гаданиями, ряжеными и «страшными вечерами», когда, по поверью, на воле гуляет нечисть. Рядились, к слову, и покойниками. Но святки шли открыто и по календарю.

Свои духи «водились» и в институтах благородных девиц. Александра Смирнова-Россет вспоминала, как в Екатерининском институте по ночным коридорам бегали «понимашки». Стоило одной из воспитанниц заявить, что видела их ноги, как институтки с криком ринулись в столовую и «почти повалили классных дам».

А в 1920–1930-е, по воспоминаниям, которые собрала Чередникова, старухи пугали детей в избах быличками: гроб «из-под пола вылетает, ага, и летает по избе», покойник «протягивает руки — хватает непослушных детей». Потом советская школа развела детей и стариков, и страшные рассказы стали достоянием замкнутого детского сообщества. Гроб обзавелся колесиками, рука покойника вылезла из пятна на обоях.

Получился парадокс: при официальном атеизме одной из самых живучих мистических традиций в стране оказалась детская. Чередникова объясняет это ее «потаенностью»: закрытая от взрослых, она не испытала на себе «тотальной идеологической цензуры».

«Непубликабельно и небезопасно»

Наука и печать добрались до всего этого поздно.

В середине 1960-х Ольга Гречина начала записывать истории, которые наперебой рассказывали одноклассники ее дочерей. Желающих оказалось столько, что школьники выстраивались в очередь у нее в подъезде. В 1970 году ее доклад о страшилках на всесоюзной конференции вызвал «противоречивые отзывы»: сомневались, стоит ли такое вообще изучать. Статья Гречиной и Осориной вышла только в 1981-м, хотя за рубежом, в том числе в США, детские страшные истории изучали с 1950–1960-х. «До недавнего времени эти тексты были непубликабельными, а занятия ими — небезопасными», — объяснял Топорков.

Когда осенью 1981 года «Литературная газета» напечатала письмо «Осторожно: яд!» — по-видимому, первое упоминание садистских стишков в советской печати, — автор не привел ни одного примера «этой пошлости».

Плотину прорвало на излете перестройки. В 1990 году журнал «Пионер» напечатал повесть Эдуарда Успенского «Красная рука, черная простыня, зеленые пальцы». Материал для нее писатель собрал так: обратился к детям по радио и получил больше тысячи писем.

Летом 1993 года в Сыктывкаре суд оштрафовал главного редактора местной газеты и конфисковал тираж сборника «Детская садистская поэзия», выпущенного приложением к ней. Формально — за то, что приложение не зарегистрировали. Начиналось все серьезнее: сборник так возмутил учителей, что прокуратура попыталась завести на редактора уголовное дело о пропаганде насилия и жестокости. Но эксперты состава преступления не нашли. А конфискованный тираж, по сведениям Белоусова, все равно вывезли в Москву и распродали.

Сталин или палеолит

Что отражают страшилки — свое время или что-то гораздо более древнее? Ответов два.

Первый дали Эдуард Успенский и Андрей Усачев. Разбирая присланные детьми истории, они решили, что страшилки можно датировать с точностью до пятилетки: «Не только сталинская мясорубка отразилась в этих историях, но и дефицит — никаких штор, кроме черных, никаких перчаток, кроме красных, в магазинах нет».

Второй — у Чередниковой. Она видит в таком подходе соблазн «вульгарно-социологического толкования»: пятно, рука, глаза, окно, по ее мнению, восходят к архетипам, «не утратившим своей актуальности в культуре от палеолита до наших дней».

Но история все равно просачивается в сюжеты. Ленинградские дети спустя десятилетия после войны повторяли в страшилках «Граждане, граждане, закройте окна и двери!» — эхо блокадного радио. Пятилетняя девочка из Волгограда боялась ехать на Мамаев курган: «Там рука такая... Она горит...» — так ей запомнилась гигантская кисть с факелом в мемориальном зале. Ее ровесница из Новгорода рисовала вперемешку кисти рук и ноги и объясняла: «Передача Александра Невзорова*. Это все в подвале нашли». В страшилках детей душат черные перчатки, а сама Чередникова признавалась, что одно из самых тревожных воспоминаний ее детства — черная кожаная перчатка на протезе фронтовика.

Проступает и быт. Чередникова связывает зеленые глаза с дешевыми цветными гибкими пластинками 1960–1970-х, похожими на радужку с темным зрачком. Пиковую даму в начале 1980-х просили принести «килограмм жвачки там или килограмм апельсинов, сирень зимой». А в садистских стишках эпоха говорит открытым текстом: «Мальчик на улице доллар нашел, / С долларом мальчик в «Березку» пошел. / Дедушка долго ходил в Комитет. / Доллар вернули, а мальчика нет».

Похоже, правы обе стороны: архетип дает форму, эпоха — содержимое. Чередникова приводит наблюдение археолога Зои Абрамовой: первым, что человек вообще начал изображать, были руки, обведенные красной, черной, иногда желтой и белой краской, а на стенах палеолитических пещер находят красные и черные пятна. Выходит, цветная рука, которая лезет из пятна на стене, старше любой пятилетки на десятки тысяч лет. А вот шпион на чердаке, «Березка» и черные шторы, потому что других нет, — это уже СССР.

Новые монстры, новые страхи

Сам Хэллоуин пришел в Россию в 1990-е — с тыквами и американскими ужастиками. А Пиковая дама потом попала в кино: в 2015 году вышел хоррор Святослава Подгаевского «Пиковая дама: Черный обряд», в 2021-м — его канадский англоязычный ремейк. Ритуал из темных палат пионерлагерей уехал в Северную Америку, откуда к нам пришли тыквы.

Традиция никуда не делась. Студенты перед экзаменом «ловят» в зачетку Халяву, а вызывания переехали в интернет. Фольклорист Татьяна Мирвода в 2020 году разобрала, как их устраивают на YouTube: в лидерах — Пиковая дама, Чарли, Кровавая Мэри и Чаки. По мере роста канала духи начинают давать о себе знать, и дети в комментариях нередко принимают постановки всерьез, «действительно веря в то, что дух приходил». Кровавая Мэри, кстати, — заокеанская сестра Пиковой дамы: американские дети вызывают ее так же, перед зеркалом в темной ванной. Фольклористы записали этот ритуал в 1970-е, примерно тогда же, когда Пиковая дама покоряла советские пионерлагеря. И ни тем, ни другим детям для этого не понадобился Хэллоуин.

Взрослые тоже ведут себя как раньше. В 2022 году у детей вошел в моду Хагги Вагги — синий монстр из компьютерной хоррор-игры. Роскачество проверило игрушки не только на безопасность, но и на то, как они влияют на психику. С химией проблемы действительно нашлись: фенол сверх нормы оказался в 89% образцов. С психикой — нет. Психологи выяснили, что для дошкольников и младших школьников Хагги Вагги — «статусная» вещь, а играют с ним как с любой мягкой игрушкой. Большинство детей, как признала замглавы Роскачества Елена Саратцева, монстра не боятся и агрессивнее из-за него не становятся. Испугались в этой истории, как обычно, некоторые взрослые.

«Это не игра»

Свой призыв запретить Хэллоуин Михаил Иванов объясняет тем, что у праздника «глубокие языческие корни» и он «связан с культурой, чуждой нашей вере, истории и традициям». Нужны ли школе тыквы из супермаркета — вопрос вкуса и воспитания, об этом можно спорить. Но игра в страшное, которая так тревожит зампреда собора, не заимствована: очень похожие обряды знали и наши святки, а Пиковую даму советские дети вызывали без всякой Америки. 

Те советские дети давно выросли. Девочкам, которые на рубеже 1970–1980-х вызывали Пиковую даму, сегодня за пятьдесят, их одноклассникам, хохотавшим над садистскими стишками, — тоже. Это ровесники тех, кто сегодня пишет законы, рассылает рекомендации по школам и говорит о «духовном развращении». Выходит, запретить Хэллоуин пытается то самое поколение, которое выросло на Черной руке и Пиковой даме. Только, похоже, об этом забыло.

В Краснодарском крае у этой тревоги есть и официальная формулировка. В 2012 году краевое министерство образования рекомендовало школам не проводить Хэллоуин «в какой бы то ни было форме»: дети после таких мероприятий, говорилось в письме, «нередко испытывают страх, подавленное настроение, агрессию и склонность к суициду».

Фольклористы ответили бы, что страх здесь не побочный эффект, а смысл игры. Лойтер называла такое переживание страха необходимым «для самоутверждения личности». «Мы удивительно слепы по отношению к жизни и культуре «племени детей», — признавала Осорина.

Вместо эпилога

Дети из Барышской Слободы очень быстро забыли, что до кладбища так и не дошли: в их памяти вечер остался под названием «Как мы на кладбище рассказывали страшные истории». «Событие превращалось в групповой миф, который детям был нужен», — пишет Осорина.

Когда-то у этой потребности были святки, потом — только темнота после отбоя. Хэллоуин вернул ей дату в календаре и отдел с костюмами в супермаркете. Праздник можно запретить, потребность — нет.

Уберут тыквы из школ — и дети, как когда-то их родители, станут пугать друг друга по-старому: в темноте, вполголоса, чтобы не услышали взрослые. «В одном черном-черном городе…»

Подробнее об истории Хэллоуина и о том, почему его стали бояться в современной России, вы можете прочесть в материале «Дьявол из тыквы. Почему в России сначала полюбили Хэллоуин, а теперь за него грозят штрафами и меняют на Тыквенный Спас».

* — Росфинмониторинг внес Александра Невзорова в перечень лиц, причастных к терроризму и экстремизму, а Минюст признал иноагентом.