«Металлодетектор не считывает отчаяние». Психолог объясняет рост насилия в школах РФ и советует, как предотвращать трагедии

За неполные два месяца 2026 года произошло шесть нападений учащихся на образовательные учреждения в России. Редактор Юга.ру Денис Куренов в разговоре с подростковым психологом разбирается в причинах происходящего.

От автора. Тема школьного насилия сегодня оказалась настолько сложной и токсичной, что в процессе подготовки материала мне отказали в комментариях пять практикующих специалистов. Они не согласились говорить даже на условиях полной анонимности. Кто-то ссылался на занятость, а кто-то прямо признавался, что не готов обсуждать социальный фон, без которого этот разговор просто лишен смысла.

В этом материале я беседую с Ириной (имя изменено) — специалистом по подростковой психологии, за плечами которой опыт работы школьным психологом в одном из государственных образовательных учреждений юга России.

Если еще несколько лет назад нападения в учебных заведениях воспринимались как редчайшее ЧП, то в начале 2026 года новости о школах все больше походят на хроники насилия. Только за первые полтора месяца в российских образовательных учреждениях произошло шесть крупных инцидентов:

• 22 января, Нижнекамск. 13-летний ученик пришел в школу в маске и перчатках. Он напал с ножом на уборщицу и выстрелил из сигнального устройства.
• 3 февраля, Уфа. Девятиклассник принес в гимназию петарды и игрушечный автомат. Он выстрелил в лицо учителю и направлял оружие на одноклассников — по его словам, чтобы «припугнуть обидчиков».
• 3 февраля, Кодинск (Красноярский край). После конфликта с учителем 14-летняя школьница напала с ножом на сверстницу прямо в здании школы.
• 7 февраля, Уфа. Девятиклассник устроил резню в общежитии Башкирского государственного медицинского университета. Ножевые ранения получили пять человек, включая троих студентов из Индии.
• 11 февраля, Анапа. 17-летний студент индустриального техникума открыл огонь из украденного у отца ружья. Погиб охранник, двое ранены.
• 19 февраля, Александровск (Пермский край). Ученик седьмого класса ранил ножом сверстника на территории школы.

География — от курортной Анапы до сибирского Кодинска — показывает: проблема не знает региональных границ. Ломаются и привычные стереотипы: за оружие берутся и семиклассник, и студент техникума, и девочка-подросток. С каждым новым случаем становится очевиднее: ни заборы, ни металлодетекторы, ни охранники на входе не останавливают того, кто несет угрозу. Но где ее корни — внутри человека или снаружи?

От «портрета стрелка» — к разговору о системе

После каждой атаки медиа рефлекторно берутся за привычный набор инструментов: собрать цифровой след, восстановить биографию, найти зацепку в переписках, музыке, видеоиграх, странностях поведения. На выходе — психологический портрет, выстроенный по логике детектива: вот человек, вот его искаженная личность, вот точка, где все пошло не так.

Подход понятен. Он дает ощущение, что хаос можно объяснить, а значит — контролировать. Если у трагедии есть одно имя и одна фатальная характеристика, кажется, что вычисли все заранее — и беда не повторится.

Но в разговоре с подростковым психологом привычная схема начинает выглядеть не просто упрощением, а опасной подменой. Мы разглядываем частный случай под микроскопом, не замечая, что само стекло, через которое смотрим, треснуто.

«Когда общество фиксируется на личности нападавшего, оно делает две вещи одновременно: превращает ребенка в монстра и снимает ответственность со среды, — говорит Ирина. — Подростковое насилие почти никогда не возникает в вакууме. Оно вырастает там, где совпадают уязвимость человека и уязвимость системы».

Слово «система» звучит абстрактно, но психолог уточняет: речь не о том, чтобы размыть личную ответственность. Речь о том, что единичная трагедия редко бывает единичной по происхождению. Она — симптом, который проявляется там, где складываются условия: накапливается боль, нет способов ее выразить, отношения распадаются быстрее, чем выстраиваются мосты помощи, а контроль и наказание подменяют разговор и поддержку.

«В новостях любят вопрос: «Что с ним было не так?» — продолжает Ирина. — Мне важнее другой: что было не так вокруг него, что насилие стало для него единственным вариантом?»

Клубок причин: ближний круг

Первое, что приходится принять, если относиться к школьным атакам без популизма: это никогда не одна причина. «В таких историях опаснее всего мыслить одним фактором — это дает ощущение простого ответа там, где его нет», — предупреждает Ирина.

Начнем с того, что ближе всего к ребенку: внутреннего кризиса. В публичных обсуждениях этот слой обычно сводят к тяжелым диагнозам. Но психолог подчеркивает другое: «Чаще мы видим не «психически больного», а подростка, который не справляется с эмоциями. Депрессия, тревога, тяжелый стыд, ощущение тупика, подавленная ярость. Эти состояния сами по себе не ведут к насилию — многие подростки переживают депрессию и не причиняют вреда другим. Но эти состояния становятся уязвимостью, на которую наслаиваются другие факторы».

Внутренний слой важен еще и тем, что он плохо виден. «Подростковая психика умеет маскировать неблагополучие, — объясняет Ирина. — Можно выглядеть тихим и нормальным, а внутри жить с ощущением, что мир кончился. Когда человек теряет связь с будущим, его решения становятся опасно короткими».

Далее переходим к семейным отношениям. Здесь легко скатиться в обвинение родителей, и психолог сразу предостерегает: «Семья не обязана быть идеальной, чтобы быть опорой. Вопрос в том, есть ли у подростка хотя бы одно устойчивое взрослое плечо — кто-то, кто выдержит его стыд, злость и страх, а не отмахнется или взорвется в ответ. В такой ситуации наличие близкого взрослого кажется предельно важным».

Конфликты, эмоциональная холодность, давление, непредсказуемость, пережитое насилие, хронический стресс — все это подтачивает подростка, делая его одиноким внутри собственного дома. И наоборот: даже при тяжелых внешних обстоятельствах именно семейная поддержка часто удерживает от разрушительных сценариев.

И наконец главное, о чем обычно говорят СМИ, это школьная травля — то, что сейчас называют буллингом. Это мир статуса, унижения, публичного стыда и отвержения. «Для подростка быть отвергнутым группой — не мелочь, — говорит психолог. — В этом возрасте принадлежность переживается как вопрос выживания. Если тебя системно лишают достоинства, внутри копится смесь боли и ярости».

Но и здесь Ирина делает оговорку: травля — это лишь фактор риска, но не прямой катализатор насилия. «Один подросток уйдет в себя, другой — в протест, третий — в депрессию. До реального нападения почти никто не доходит».

Социальный фон: внешняя санкция на насилие

Какими бы тяжелыми ни были личные травмы или школьные конфликты, сами по себе они крайне редко приводят к нападениям. Психолог подчеркивает: чтобы подросток перешел от мыслей о мести к действию, ему нужна серьезная «внешняя санкция» — подтверждение из окружающего мира, что насилие не просто крайняя мера, а легитимный и эффективный способ решения проблем.

«Школа не спрятана под стеклянным колпаком, все напряжение из общества проникает в классы, — говорит Ирина. — Подростки впитывают это острее других. Они смотрят, как ведут себя взрослые, политики, известные люди. Если вокруг царит агрессия, постоянный поиск врагов и уважение только к грубой силе, у ребенка в кризисе просто отказывают внутренние тормоза. Окружающий мир словно сам подсказывает ему: «Все решается силой. Кто сильнее — тот и прав».

В психологии этот процесс называют десенсибилизацией — постепенным снижением чувствительности к чужой боли. Когда агрессия становится повседневным фоном, моральные фильтры, удерживающие человека от причинения вреда, истончаются.

Патриотизм и «белый шум»

Сегодня этот социальный фон в России приобрел вполне конкретные очертания: флаги на линейках, уроки «Разговоров о важном», возвращение начальной военной подготовки и непрекращающийся поток новостей из зоны СВО. Школа все чаще берет на себя роль не просветителя, а транслятора государственной идеологии. Однако психолог предостерегает от однозначных оценок: проблема не в самом факте патриотического воспитания, а в том, какой вектор оно принимает в реальности.

«Патриотизм и любовь к Родине — это естественные и созидательные чувства, в них нет ничего деструктивного, — объясняет Ирина, напоминая о своем опыте работы в государственной школе. — Трагедия начинается тогда, когда вектор воспитания смещается с созидания на агрессию, с любви к своему на культ силы и ненависть к чужому. Когда подростку транслируют, что мир — это поле боя, а высшая форма реализации — умение обращаться с оружием, мы невольно создаем питательную среду для тех, кто уже находится в кризисе».

При этом специалист отмечает важный парадокс: современный российский подросток в массе своей обладает мощным иммунитетом к прямой пропаганде: «Большинство детей воспринимают милитаристский пафос как «белый шум». Пока на экране показывают кадры боевых действий или рассказывают о героизме, школьники просто утыкаются в телефоны. Это форма пассивного сопротивления — скука и апатия. Они не становятся идейными, они просто привыкают к тому, что насилие — это скучная повседневность. И это привыкание, эта десенсибилизация — самое опасное. Смерть и оружие перестают быть чем-то из ряда вон выходящим».

Видеоигры и соцсети: в них ли проблема?

После каждого нападения на школу политики сворачивают разговор в знакомую колею: «Это все шутеры», «Это соцсети», «Интернет испортил детей». Объяснение соблазнительное — простое, быстрое и морально удобное. Оно позволяет чувствовать, что угрозу можно выключить одной кнопкой: запретить, заблокировать, признать иноагентом или экстремистской организацией. Но такая логика часто подменяет разбор причин успокаивающим мифом.

«Видеоигры — это слишком широкая категория, чтобы быть объяснением такого события, — говорит Ирина. — Сотни миллионов людей играют в шутеры, и это не делает их опасными. А если мы начинаем искать корень опасности в видеоиграх, то мы упустим то, что действительно болит у конкретного ребенка — депрессию, изоляцию, стыд, чувство тупика».

При этом специалист не предлагает уходить в другую крайность — делать вид, что цифровая среда никак не влияет. Вопрос, по ее словам, не в том, опасны ли игры вообще, а в том, что именно подросток в них ищет и в каком состоянии он в них уходит. «Иногда игра — это нормальная разрядка, рутина, способ общаться с друзьями, — объясняет психолог. — А иногда это единственное место, куда подросток может уйти, где он чувствует контроль и значимость».

Социальные сети добавляют другой компонент. Подростковый возраст и так зависит от взгляда других: кто ты в группе, видят ли тебя, уважают ли, любят, боятся. Соцсети умножают этот механизм и делают его круглосуточным: лайки, репосты, статус, публичность. «Для подростка, который чувствует себя невидимым или униженным, интернет легко становится местом, где можно переписать свою роль, — говорит Ирина. — И если у него уже есть злость и отчаяние, то он может начать искать не поддержку, а их оправдание».

Есть и более прямой риск. Интернет способен превращать единичное событие в повторяемую форму: набор образов, слов, символов, историю, которую кто-то примеряет на себя. Психолог формулирует это без романтизации: «Подросток в кризисе редко изобретает идею насилия с нуля. Он скорее находит готовый шаблон — и подставляет в него собственную боль. Соцсети здесь опасны тем, что шаблоны лежат на поверхности и иногда подаются как легенда, как способ стать важным хотя бы один раз. Но в таком случае нам надо винить и кинематограф, и литературу, которые дают такие же сценарии. «Криминальное чтиво» или «Преступление и наказание» в такой логике тоже несут угрозу».

В итоге видеоигры и соцсети в этой картине оказываются средой, где подростковая боль может либо раствориться в общении и поддержке, либо кристаллизоваться в опасный и трагический сценарий. «Цифровая среда не делает ребенка жестоким сама по себе, — резюмирует психолог. — Но она может ускорить то, что уже началось внутри и вокруг него. И именно поэтому взрослым важно искать не врага в виде видеоигр и соцсетей, а живой контакт с ребенком, пока он еще возможен».

Почему металлодетекторы не помогут

После каждого нового нападения власти традиционно реагируют проверенным способом: усиливают системы контроля, находят виноватых в лице охранников, заборы вокруг школ становятся выше. Но психолог считает, что невозможно построить крепость, которая защитит от врага, если этот «враг» — глубоко травмированный ребенок, который каждое утро легально проходит через все рамки металлоискателей.

«Моя главная рекомендация как специалиста: пора начать вкладываться в людей, — убеждена Ирина. — Металлодетектор не считывает отчаяние или затаенную обиду. Нам жизненно необходима реальная, а не номинальная психологическая служба. Сегодня школьный психолог — это зачастую человек, перегруженный отчетами. А он должен иметь ресурс для живой работы: быть в контакте с классами, вовремя замечать буллинг и помогать детям проживать их конфликты. Мы должны создать среду, где подростку нестрашно прийти и сказать: «Мне плохо», — до того, как он решит, что единственный способ быть услышанным — это насилие».

Однако психологическая помощь не может существовать в отрыве от общей атмосферы в учительской. Именно педагоги в постоянном контакте с подростками и именно они первыми могут заметить тревожные изменения в поведении ученика. Но для этого у учителя должен быть главный ресурс — время и душевные силы.

«Невозможно требовать от учителя чуткости и внимания к каждому ребенку, когда он работает на две ставки и завален бюрократией, — подчеркивает Ирина. — Вопрос безопасности школ — это в том числе вопрос достойных зарплат учителей и психологов. Только когда педагог будет чувствовать себя защищенным и социально значимым, у него появится возможность не просто «вычитывать часы», а по-настоящему видеть личность в каждом ученике. Безопасность начинается не с турникета, а с доверительного диалога между взрослым и ребенком».

В конечном итоге, состояние школы — это всегда отражение состояния всего общества. Сегодняшний уровень социальной напряженности и тревожный новостной фон неизбежно проникают в классы, создавая дополнительное давление на неокрепшую психику.

«Конечно, мы все надеемся, что общий социальный климат в будущем станет менее токсичным и более человекоцентричным, — резюмирует психолог. — Подросткам как никогда нужен пример того, что конфликты решаются через диалог, а не через доминирование. Пока же наша задача — хотя бы внутри школы создать пространство тишины, понимания и безопасности. Мы не можем изменить все мировые процессы, но мы в силах заметить боль конкретного ребенка. В конечном счете, самый надежный детектор — это не техника, а искреннее внимание взрослого к ребенку. И это единственное, что действительно может остановить руку, потянувшуюся к оружию».