Сорок лет под гипсокартоном. Художник Николай Турков-Собакин — об универмаге «Кубань», Доме книги и утраченных мозаиках Краснодара

Николай Петрович Турков-Собакин — краснодарский художник-монументалист и художник по фарфору, в профессии уже почти семь десятилетий. Его работы знакомы не одному поколению краснодарцев.

Специально для Юга.ру журналистка Валентина Найда встретилась с Турковым-Собакиным в краснодарском кафе, где на стенах висят его деревянные панно 1978 года, и поговорила с ним о том, как он оформлял главный магазин края, зачем мозаики прятали под гипсокартоном и почему монументальное искусство исчезает с улиц города. В беседе участвовала и дочь художника Наталья.

Николай Петрович Турков-Собакин родился в подмосковной Малаховке, учился в ленинградской Академии Штиглица и Орловском художественном училище в Ельце, в 1959 году окончил Краснодарское художественное училище. Работал художником фарфоро-фаянсового завода «Чайка», затем — главным художником краевого художественно-производственного комбината, 14 лет возглавлял художественный фонд краевой организации Союза художников. Руководил художественным оформлением универмага «Кубань», вместе с архитектором Альбертом Якименко разработал концепцию мозаики на Доме книги, создавал рельефные панно базы отдыха «Восток» в Новомихайловском, витражи краевой клинической больницы, мозаики краснодарских детских садов. Его фарфор хранится в Русском музее, Всероссийском музее декоративно-прикладного искусства и музее-заповеднике «Кусково». Жена мастера — художница Эмма Артемовна, с которой они вместе работали на «Чайке».

Все началось с «Кубани»

Николай Петрович оглядывает зал: для него панно на стенах — не интерьер, а свидетельство времени, когда искусство в крае создавалось с размахом. С универмага «Кубань» и начинается разговор.

Универмаг «Кубань» занимал угловое здание на перекрестке улиц Красной и Мира (Красная, 25). Самого магазина давно нет — после распада СССР помещения поделены между арендаторами. Со стороны Красной сейчас работает кафе K-pop, где недавно под гипсокартоном нашли советскую мозаику, а со стороны Мира до недавнего времени было кафе «У Максима». Именно там, уже в баре «Грани», среди деревянных панно 1978 года, мы и разговариваем с художником.

По воспоминаниям мастера, задачу собрать в одном магазине весь ассортимент продукции Краснодарского края поставил Владимир Николаевич Щербак, до этого руководивший Крымским консервным комбинатом, — его пригласили в аппарат краевого совнархоза, которым руководил Николай Байбаков. В составе «Кубани» планировались торговые залы, дегустационный зал и другие помещения.

«Заказ поступил на наш художественно-производственный комбинат, где я был главным художником, — рассказывает Турков-Собакин. — Дизайн помещения мы разрабатывали вместе с архитектором Валентином Трофименко, над другими элементами работали Юрий Субботин и другие мастера. Мы создавали резьбу по дереву, витражи и мозаики».

Каждый отдел получил стилистику под свой ассортимент: в рыбном покупателей встречал витраж с рыбами, в отделе птицы и мяса — мозаики с фазанами. Плавни, обитатели рек и озер, птицы в небе — все складывалось в единый ансамбль без перегородок и лишних стен. Магазин символизировал Кубань как житницу страны.

Купить здесь можно было любой напиток — от коньяка до знаменитых бальзамов. Любимым у самого художника был бальзам: готовить его Николай Петрович умеет сам и рецепт помнит до сих пор.

Липа, гипс и сграффито

Материал для резьбы на комбинате выбирали осознанно. «Липа режется гораздо легче и позволяет вырезать мелкие детали, — объясняет мастер. — Если вы видите резные рамы в храмах или музеях, это чаще всего липа или ольха: они не слоятся, в отличие от сосны, где мягкие волокна чередуются с твердыми. А наша кавказская липа из-за климата плотнее и тверже той, что растет в средней полосе».

Дегустационный зал оформляли в технике сграффито — это многослойная настенная роспись, где узор прорезается резцом по цветной штукатурке. «Накладывается, например, зеленый слой, затем белый, потом красный. Прорезаешь до первого слоя — получается зеленый цвет, до второго — белый. Так создается узор», — поясняет художник.

Через два года работам для «Кубани» исполнится 50 лет. «Слава богу, что все сохранилось, — говорит Николай Петрович. — Владельцы помещений меняются, а искусствоведы и экскурсоводы до сих пор водят сюда людей. Знакомые художники говорили не «идем в «У Максима», а «идем к Николаю» — по имени автора, а не по названию кафе.

Расстрелянный отец и забытая фамилия

Судьба Туркова-Собакина могла сложиться иначе — в его биографии эхо репрессий, война и эвакуация.

«Я родился в Малаховке под Москвой. В 1933 году отца расстреляли — причина неизвестна до сих пор, — вспоминает художник. — Я рожденный Собакин, а род Собакиных был связан с опричниной. Маме сказали: «Уезжай к родителям, а фамилию Собакин забудь». Так мы оказались в Брянске».

Войну семья провела в эвакуации в Усть-Катаве Челябинской области — туда из Брянска перевезли вагоностроительный завод. Его трамваи до сих пор ходят по краснодарским рельсам. В 1946 году, когда семья приехала в Брянск навестить родных, бабушка уговорила оставить внука у себя. Присматривать за послевоенными мальчишками было особо некому — а Николая манила романтика тайги: он мечтал стать геологом.

14 рублей и Академия Штиглица

На север, поступать в геологический техникум, юноша отправился с 14 рублями и папкой рисунков под мышкой. Пересадка была в Ленинграде. Гуляя по городу, он зашел в Академию Штиглица — там шла выставка: на одной стене семиметровая «Фрина на празднике Посейдона в Элевзине» польско-русского художника Генриха Семирадского, на другой — работа Николая Фешина, чью живопись, к слову, сегодня можно увидеть и в краснодарском художественном музее имени Коваленко.

«Я застыл перед Семирадским. Стою в сатиновых шароварах, с «ежиком» на голове и значком «инструктор рисования» на груди, — рассказывает художник. — Подошел высокий, красивый, рыжий человек, похожий на огненный столб, положил руку на плечо: «Вы так ходите туда-сюда — вам что, нравится?» Взглянул на значок: «Да вы еще и инструктор рисования!»

Это был Владимир Ольшевский — известный керамист и технолог. Он полистал альбом с рисунками, и несостоявшегося геолога приняли в академию без экзаменов, с середины учебного года.

Елец, армия и 47 городов

Через два с половиной года школьные друзья уговорили Николая уехать из Ленинграда в Елец, в Орловское художественное училище, — там он перешел сразу на третий курс. В 1952 году его призвали в армию, а когда вернулся, училище уже расформировали.

Преподавателей тех лет мастер вспоминает с почтением: один окончил Берлинскую и Лондонскую академии художеств и вел анатомию и рисунок, другой был выпускником Петербургской и Берлинской академий. «Тогда господствовал соцреализм, заниматься чем-то другим было очень сложно. Но эти преподаватели позволяли себе вольности — давали нам изучать импрессионистов», — говорит он.

После расформирования студентов распределили по 47 городам Советского Союза. Туркову-Собакину выпало Краснодарское художественное училище — там он учился вместе с будущей женой Эммой.

Кавуны и осетры: первая встреча с Краснодаром

В Краснодар молодые художники приехали в 1957 году. «В любой город Советского Союза отправляли по семь человек, а в Краснодар разрешили одиннадцать, — вспоминает мастер. — С вокзала Краснодар-1 мы поехали на трамвае на Красную. Там на углу был продовольственный магазин — и когда мы туда вошли, то опешили».

Там, откуда приехали студенты, арбузы были дефицитом — их продавали «скибками», отрезанными дольками на вес. «А тут кавуны огромные. Мы сразу купили виноград, арбузы и сели на порожках у магазина — настоящим табором, — улыбается художник. — Потом зашли в другой продуктовый, за Чапаева. Там стояли огромные чаны: в одном — красная икра, в другом — черная. И бассейн, где плавали живые осетры».

«Ну, маэстро, французы тоже так писали»

В Ельце натурщиками были в основном пожилые люди, а в краснодарском училище перед студентами впервые поставили молодую девушку — Тамару. «Она была очень эффектной — смуглая, с особенной, перламутровой кожей», — вспоминает Турков-Собакин. На приезжих «оборванцев» в училище смотрели косо. В разгар этюда за спиной Николая вырос директор училища, заслуженный художник РСФСР Павел Степанович Калягин, — молча взял кисть студента и начал прописывать холст темной краской, тем, что художники называют «фузой», попросту грязью.

«Я возмутился: «Павел Степанович, ну какая здесь фуза? Посмотрите, какая перламутровая кожа, какой свет!» А он кладет руку мне на плечо и снисходительно так: «Ну, маэстро, живописью ты меня не удивишь. Французы тоже так писали». Я опешил: «А я, значит, теперь еще и француз?» В сердцах забрал кисти и отрезал: «Больше к моим холстам не подходите». И знаете, он сдержал слово — до самой защиты диплома к моей работе не притрагивался».

Норильск или Эмма

В делах сердечных Николай, по собственному признанию, долго оставался «оболтусом» и обещаний девушкам не давал. С Эммой все складывалось иначе: дружеская теплота, общие натюрморты, работа у нее дома. «Бывает, что признаться не хочешь или не можешь, но и отойти от этого человека не можешь», — говорит он.

Развязка наступила на распределении после училища. Не привыкший к южной жаре художник заявил комиссии: «Еду в Норильск, в Заполярье!» «А Эмма оставалась здесь. И я подумал: «На хрен мне этот Норильск?» Повернулся к ней и спросил: «Выходи за меня замуж».

Так он остался в Краснодаре. Позже супруги много работали вместе — не без споров. «Бывало, летели краски. Творческий процесс, видение разное», — признается мастер.

«Чайка»: агашка и путь в Русский музей

В 1959 году, сразу после выпуска, молодая семья по распределению попала на фарфоро-фаянсовый завод «Чайка» — первый в СССР завод отрасли, построенный с нуля при советской власти. Оборудование поставляла фирма «Тюрингия».

Каждое изделие проходило двойной отбор: сначала технический совет на заводе, затем Всесоюзный художественный совет при институте ВИАлегпром в Москве — именно там решали, что пойдет в производство. «Этот контроль, конечно, сковывал. Производство должно быть гибким: не толстым, а тонким, или наоборот — не всегда красивым, но быстрым, как это называлось, «агашкой», — вспоминает художник. Агашка — старая русская манера свободной ручной росписи, фирменный прием Дулевского фарфорового завода, работающего с 1832 года; название пошло от имен дулёвских мастериц, а самый узнаваемый узор — яркая роза с круглыми лепестками.

Сегодня сервизы «Чайки» хранятся в Русском музее, Всероссийском музее декоративно-прикладного искусства и Кускове, но сам путь в фонды был обезличенным. Работы отбирали на всесоюзных и республиканских выставках, автору приходило уведомление от Союза художников: «Ваша работа закуплена, получите 600 рублей» — а дальше след терялся. Изделие могло осесть в запасниках, в частной коллекции или уйти в подарок иностранному дипломату.

«Для меня до сих пор сюрприз — находить свои вещи в фондах спустя десятилетия, — говорит Николай Петрович. — О том, что работы попали в Кусково, я узнал случайно: дочь увидела их по телевизору и закричала: «Пап, смотри, это же твои работы!»

Не украшать, а проектировать

К 1970-м, когда Турков-Собакин стал главным художником комбината, он решил изменить саму систему работы с заказами.

«Раньше художник, который находил заказ, продвигал личные интересы: если он живописец — заполнял весь объект живописью, привлекая знакомых коллег, — объясняет мастер. — Присылают заказ на оформление Дворца культуры, а заказчики — председатель колхоза и парторг — сами не знают, чего хотят: «Вот объект, вы художники — вы и делайте».

По его настоянию при комбинате создали проектно-архитектурную группу: архитекторов привлекали с самого начала, а в проектах участвовали графики, скульпторы, оформители и монументалисты — чтобы объект выглядел гармонично, в нем должны были сойтись все виды искусства. Для воплощения эскизов в материале собирали отдельные бригады исполнителей. Так комбинат перешел от отдельных изделий к комплексной работе с архитектурным пространством.

Ночные эскизы

Административная нагрузка при этом только росла: 14 лет, до 1983 года, Турков-Собакин возглавлял художественный фонд краевой организации Союза художников. Комиссия распределяла заказы, а ему приходилось следить, чтобы работой были обеспечены все — от молодых до мэтров, которые требовали себе еще и вступали в споры. Оклад составлял 140 рублей, но членство в Союзе художников давало право параллельно заниматься собственным творчеством.

«Как говорила моя жена, дурака работа всегда найдет. Я оказался внутри системы и должен был крутиться. Свои проекты делал по ночам», — вспоминает художник.

«Я отлично это помню: просыпаюсь в школу в семь утра, завтракаю — а папа так и не ложился, — добавляет дочь Наталья. — Днем у него сплошная административка, худсовет, нужно сдать эскиз витража. Вот он всю ночь и сидел: докрашивал птичек, выверял детали».

Кувалдой по барельефу

Многие работы тех лет утрачены. Например, те, которые располагались в популярном в позднесоветские годы кафе «Романтики» — на пересечении улиц Красной и Мира. Турков-Собакин делал их вместе с архитектором Юрием Субботиным: внутри — витражи со средневековыми костюмами и стела, на фасаде — большая декоративная мозаика из смальты. Все это снесли, остались только эскизы.

«Каждая потеря ранит, абсолютно любая, — говорит художник. — Когда утраченных работ становится так много, лучше просто не думать об этом. Это часть жизни, часть нашей истории».

Наталья вспоминает, как лет десять назад при ней кувалдой разбивали барельеф Александра Аполлонова над аптекой на пересечении Красной и Гоголя: «Я кричала рабочим: «Что вы делаете?!», а они в ответ: «Нам начальство сказало». А ведь Аполлонов — автор памятника Екатерине II, монумента Жукову и казака напротив администрации города. Дело не просто в куске камня — за пять минут уничтожили авторскую мысль».

В 2025 году мастер провел открытую дискуссию о монументальном искусстве — главной ее темой стали именно утраты.

Эпоха граффити

О современной застройке Краснодара художник говорит жестко: «В Краснодаре нет архитектуры. Об этом больно говорить. Даже сами архитекторы — встречаешься с Юрием Субботиным или Кобзарем — ругают всех вокруг. Каждый новый архитектор критикует предшественника, а облик города продолжает страдать».

«Можно мы пропустим этот вопрос? У папы давление подскочит, — просит Наталья. — Каждый, кто приезжает в город, приходит в ужас. Вокруг сплошное стекло и сталь, дешевые материалы, никакого плана. Выглядит это как «гаражная» архитектура».

Есть ли молодые мастера, продолжающие традиции мозаики и витража? Николай Петрович отвечает коротко: «Из тех, кого я знаю, — никого. Сейчас эпоха граффити: баллончиком вжик-вжик-вжик — и готово».

«Нет запросов, — добавляет Наталья. — Фундаментальные вещи, которыми занимался папа, — это очень долго и дорого, этому нужно учиться, чтобы почувствовать материал. Заказчик не будет ждать год, пока мастер режет панно, — он напечатает это на 3D-принтере. И больнее всего, что утрачивается даже то, что уже сделано».

«Археологические раскопки» на Красной

Бывают и исключения. В кафе K-pop на Красной мозаика 40 лет была зашита гипсокартоном — ее обнаружили во время ремонта. «Люди практически провели археологические раскопки, — говорит Наталья. — Не поленились найти автора, пообщались. Концепция интерьера была уже готова, но ради мозаики ее переделали — вписали по стилистике и колористике так, будто она там и должна быть. За это им низкий поклон».

Чаще случается обратное. Николай Петрович вспоминает заказчика, для которого детально прорабатывал проект большого дома: замеры, логика помещений, целая стопка эскизов. «После обсуждения он обратился к помощнику: «Открой компьютер и делай». А мне сказал: «А зачем ты мне нужен? Я и сам могу».

Космонавты и закрашенная «Чайка»

В 1970-е побережье активно застраивалось базами отдыха и санаториями. Одним из первых крупных заказов комбината стала база «Восток» в Новомихайловском — ее строили для космонавтов, хотя отдыхали там в основном школьники и дети сотрудников. Работа заняла около двух с половиной лет. Турков-Собакин отвечал за административный корпус, где создали составные рельефные керамические панно «Знаки Зодиака» и «Животный мир Северного Кавказа».

«Недавно базу выставили на продажу — и нас даже не пустили на территорию, чтобы мы могли хотя бы сфотографировать свои работы», — говорит художник.

Похожая судьба у соседнего объекта: на базе отдыха «Химик» было 66-метровое панно «Чайка» из поливной керамики. Здание уцелело, а панно просто закрасили яркими красками. «Многое похерено — по всему краю», — резюмирует мастер.

Как набирали мозаику Дома книги

Концепцию мозаики на Доме книги — одной из визитных карточек Краснодара — Турков-Собакин разрабатывал вместе с архитектором Альбертом Якименко. Воплощение он доверил коллегам: мозаику набирал Валентин Папко, внутренний барельеф делал Александр Аполлонов.

Работа начинается с «картона» — так на профессиональном сленге называют перенос утвержденного эскиза в натуральную величину. «Раньше это делали вручную: склеивали бумагу в огромный формат и переносили рисунок по клеткам, чтобы сохранить пропорции, затем контур переводили углем на стену. Сегодня проще — эскиз проецируют на поверхность проектором», — объясняет художник.

«Каждая работа — ребенок»

Мозаика в бывшем детсаду завода «РИП», витражи в краевой клинической больнице и в башне бывшего ресторана «Краснодар», сказочное панно на «Чайке» — на вопрос, какую из работ он считает лучшей, мастер только улыбается: «Это как спрашивать, кого из детей больше любишь. Каждая работа — ребенок. Даже почеркушка какая-то».

У Натальи любимая есть: «Мозаики на детском садике «Сказка». Я прямо помню, как папа рисовал этого Емелю. И надо же — жив Емеля».

Через два года деревянным панно, рядом с которыми мы разговариваем, исполнится полвека. Универмага «Кубань» давно нет, но работы его художников остаются на своих стенах — и к ним по-прежнему идут — «к Николаю».