«Преступником может стать каждый». Ростовский криминолог Юрий Блохин — о мифах вокруг прав человека, системе наказаний и пределах государственной власти

Ростовский правозащитник и криминолог Юрий Блохин в середине апреля выступал в Краснодаре с докладом «Права человека: разрушение мифов и стереотипов». Лекция проходила в рамках круглого стола общественной организации «Правовая Россия».

Редактор Юга.ру Денис Куренов поговорил с Юрием Блохиным о том, почему обязанности гражданина не связаны с его правами, как общественные наблюдатели меняют ситуацию в местах лишения свободы, чем опасна нормализация насилия и что каждый из нас может сделать для сохранения правовой культуры.

Права и обязанности: разрушение главных мифов

На круглом столе в Краснодаре вы говорили о мифах вокруг прав человека. О каких именно?

— Один из самых распространенных — убеждение, что для пользования правами необходимо сначала выполнять обязанности. На самом деле обязанности гражданина и его права существуют параллельно и не зависят друг от друга. За невыполнение обязанностей к человеку могут применяться меры ответственности, но это никак не влияет на его права.

Второй стереотип — что правозащитники находятся в оппозиции к государству. Тут дело в том, что, по международному определению, нарушить права человека может только государство: государственные органы или должностные лица. Когда сосед не выполняет требования закона — он нарушает закон. Но обыватели часто говорят: «Сосед нарушает мои права человека». Нет — сосед нарушает закон. А в сфере прав человека субъектом, несущим обязательства, является именно государство.

Из СИЗО — в правозащиту

Вы начинали карьеру оперуполномоченным в СИЗО в Ставрополе, в девяностые. Как этот опыт привел вас в науку и правозащиту?

— С 14 лет я мечтал стать контрразведчиком, но судьба занесла в школу милиции. На четвертом курсе на меня повлияла книга «В мире отверженных» — о тюремной каторге. Я затронул эту тему в курсовой, мне предложили заняться наукой. Поначалу я возмутился: в моих мечтах были засады и задержания, а не диссертация. Но друзья посоветовали: защитись, положи диплом на полочку, он «есть не просит». Так я и остался в науке.

А между окончанием школы милиции и поступлением в адъюнктуру по распределению работал в ставропольском следственном изоляторе. Позже, в 2010 году, мне предложили войти в состав ростовской ОНК — Общественной наблюдательной комиссии по контролю за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания. Этот институт тогда существовал всего два года. Мне было интересно прежде всего с профессиональной точки зрения: к тому времени я давно утратил связь с практикой.

Именно тогда я заметил принципиальную разницу между учеными и общественниками. Ученые описывают проблему, предлагают меры — и успокаиваются. А потом пафосно говорят: «Я об этом несколько лет назад писал!» Общественники же добиваются решения конкретных проблем. Через общественную деятельность можно добиться гораздо большего, чем через написание статей.

Позже я прошел Школу прав человека и наконец понял суть прав человека в международном смысле — не как «возможности любого человека», а как обязательства и ограничения государства, которые являются условием предотвращения глобальных катастроф, как это записано в Уставе ООН.

«Контроль должен быть контролируемым»

Расскажите об опыте работы в ОНК. Что реально мог сделать общественный наблюдатель в местах лишения свободы?

— В 2008 году, в том числе в результате международных переговоров, был принят закон, проект которого существовал с 1998 года. Для российской действительности это было беспрецедентное новшество: впервые гражданам предоставили контрольные функции в отношении самых закрытых учреждений. Для сравнения: даже Министерство здравоохранения тогда не было подконтрольно общественности.

Поначалу подконтрольные ведомства относились к нам настороженно, порой враждебно. Много усилий уходило просто на то, чтобы занять свое место: реализовать полномочия, положенные по закону. Мы долго, например, добивались права осуществлять фото- и видеосъемку людей, находящихся в местах содержания.

Со временем мы выстроили доверие — прежде всего с органами ФСИН. Тогдашний начальник управления Сергей Смирнов стал использовать возможности обращения к ОНК, чтобы перепроверить своих сотрудников, увидеть проблемы, которые не замечал сам. Было заключено джентльменское соглашение: мы снимаем не для скандалов и не для СМИ, а для фиксации проблемы. Если проблема устраняется — материалы не выходят в свет.

С МВД тоже удалось наладить отношения, хотя, как ни парадоксально, посещать изоляторы временного содержания оказалось даже сложнее, чем следственные изоляторы и колонии. Сам факт присутствия или возможности внезапного появления наблюдателей уже действовал как сдерживающий механизм. Информация о проблемах быстро доходила до нас — через родственников, легальные каналы, а иногда и через нелегально хранимые телефоны. Ситуация постепенно сглаживалась.

В 2016 году вас не включили в обновленный состав ОНК. Что произошло?

— Подконтрольные органы не полюбили контроль над собой. Тут есть философский момент: система уже функционирует определенным образом и сама себя изменить не может, потому что всех внутри нее все устраивает. ОНК была влиянием извне. Думаю, в какой-то момент возобладал принцип: «контроль должен быть контролируемым». В 2016 году я, наряду с другими известными правозащитниками, не вошел в обновленный состав.

Начиная с прошлого года я снова в составе ОНК. Ситуация уже иная: конфликтных отношений нет, полномочия определены, комиссия на федеральном уровне заняла свое место.

Свобода и безопасность: ложный обмен

Существует точка зрения, что в условиях СВО, внешних вызовов и санкционного давления ограничения прав и свобод неизбежны. Есть ли у этой логики правовые основания?

— Между полномочиями государства по обеспечению безопасности и свободами граждан всегда должен быть баланс. Это работает как сообщающиеся сосуды: чем больше полномочий у государства, тем меньше свободы у общества.

После терактов 2001 года в США был принят «Патриотический акт», чрезмерно расширивший полномочия спецслужб. Любое государство в подобных случаях склонно замещать свободу безопасностью: «Мы урежем ваши права, зато обеспечим безопасность». Но безопасность сама по себе не является ценностью. Она нужна для пользования правами и свободами. Что толку в безопасности, скажем, в одиночной камере особого режима, когда нет ни прав, ни свобод? Такая безопасность нам не нужна.

После Нюрнбергского трибунала с принятием Устава ООН права человека были выведены из-под суверенитета отдельного государства и поставлены под международный контроль. Международные нормы предусматривают: в случае военных действий или чрезвычайного положения государство может отступить от реализации отдельных прав. Но для этого необходим нормативно-правовой акт, где прописаны объемы ограничений и их границы. Полномочия государства расширяются — но весь механизм должен оставаться прозрачным.

Сегодня, после того как Россия денонсировала Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод и вышла из-под юрисдикции ЕСПЧ, у россиян остается возможность, исчерпав внутренние инстанции, обратиться в структуры ООН.

Прифронтовой регион: своя специфика

У Ростовской области есть региональная специфика в сфере прав человека?

— Именно в Ростове находится Южный окружной военный суд. Здесь рассматриваются дела, связанные с зоной СВО, терактами и преступлениями против мира и безопасности человечества. Поэтому в местах содержания много обвиняемых по соответствующим статьям. Это создает специфику и влияет на работу структур уголовно-исполнительной системы.

Глава СПЧ Валерий Фадеев говорил, что бывшие заключенные, возвращающиеся из зоны СВО, требуют особого внимания. Как вы оцениваете перспективы их адаптации?

— Проблема огромная. Прежние трудности адаптации никуда не делись, но добавилась новая: в места лишения свободы могут попадать люди с боевым опытом. Исследования ПТСР — от вьетнамского и афганского синдромов до чеченского — показывают, что даже у людей с благополучной военной карьерой возникают серьезные проблемы.

А в зону боевых действий нередко попадали лица, совершившие тяжкие и особо тяжкие преступления, не отбывшие наказание, не прошедшие весь объем воспитательного воздействия. Если проблемы, общие для всех участников боевых действий, накладываются на особенности личности — последствия могут быть непредсказуемыми. Пока такие люди массово не поступают обратно в места лишения свободы, но после завершения боевых действий это ожидаемо.

Тюремная субкультура: разжижение и трансформация

В массовой культуре много клише о тюремной иерархии и ворах в законе. Насколько это актуально сегодня?

— Тюремная романтика, иерархия, воровская идея — все это остается очень сильным в местах лишения свободы. Блатные авторитеты, а тем более воры в законе обладают там влиянием, несопоставимым с тем, что существует на воле.

Когда в 2016–2018 годах мы с коллегой из Иркутской области заговорили о проблеме АУЕ* [«Арестантский уклад един» — движение, признанное экстремистским и запрещенное в РФ. — Прим. Юга.ру], для меня это стало новостью. Я не знал об этом явлении, но в местах лишения свободы оно было очень популярно. Субкультура вышла «в народ»: я видел эти три буквы на стенах опорных пунктов полиции.

В 2019 году был принят закон, установивший уголовную ответственность — от восьми до пятнадцати лет — за занятие высшего положения в преступной иерархии (ст. 210.1 УК РФ). Сам статус вора в законе стал основанием для преследования, что, по моему убеждению, противоречит догматике уголовного права. Практика показала, что по этой статье привлекают не только воров в законе, но и «положенцев», «смотрящих» и других.

С признанием АУЕ* экстремистской организацией возможна уголовная ответственность за приверженность и следование воровским понятиям.

С введением уголовной ответственности и под влиянием других факторов тюремная субкультура стала «разжижаться»: понятия перестали действовать столь неукоснительно. Свою роль сыграли и доступ к интернету, и появление медийных людей в местах лишения свободы, и начало СВО — многие осужденные стали заключать контракты. Меняется контингент — меняется и содержание субкультуры. Кастовая система сохраняется, тюремные понятия, необходимые для выживания, остаются — но уже далеки от того, что было двадцать лет назад.

Почему преступником может стать каждый

Вы как криминолог утверждаете, что при определенных социальных условиях преступником может стать каждый. Какие факторы сегодня «ломают» людей?

— Позиция криминолога Якова Гилинского, с которой я в целом согласен, такова: у преступника нет каких-то особых свойств, которых не было бы у нас с вами. Он ссылается на исследования, согласно которым любой взрослый человек хотя бы раз совершал деяние, предусмотренное Уголовным кодексом.

Я исхожу из того, что готовность совершить преступление формируется прежде всего через нормализацию запрещенного деяния. Простой пример: я разместил в социальных сетях шуточный ролик, где осужденный якобы под воздействием пыток вводит пароль от телефона. Сотрудник в комментариях написал: «Так и надо с ними». Для него это норма — подвергать осужденных пыткам. Если возникнет ситуация, ничто не будет его удерживать.

Или другой пример: соцсети полны роликов в стиле «Поставил гопника на место». Как юрист я вижу преступление: один оскорбляет, другой в ответ бьет. Необходимой обороны тут нет. Но общество одобряет такое поведение. А значит, любой одобряющий, оказавшись в аналогичной ситуации, поступит так же.

Что влияет на нормализацию? Телевидение, призывы от известных ведущих — «на кол посадить», «уничтожить», «расстрелять». Происходит раскол общества, формируется установка: «это не наши», их можно дискриминировать. Ухудшение экономического положения ведет к огрублению нравов. У людей складывается эталон поведения, который запрещен Уголовным кодексом. А удерживать его исключительно силовым методом невозможно.

Гилинский идет еще дальше и считает, что само преступление — социальный конструкт. Насколько эта идея популярна в юридическом образовании?

— Яков Ильич Гилинский — уникальная фигура с мировой известностью. Далеко не все криминологи разделяют его позицию, но он приводит четкие аргументы. По его логике, в Уголовный кодекс попадают не объективно опасные деяния: любое из них где-то в истории или в отдельных регионах преступлением не являлось. Возьмем лишение жизни — в условиях войны оно может считаться подвигом.

Гилинский, развивая позицию норвежского криминолога Нильса Кристи, автора книги «Причиняя боль», приходит к выводу: преступление — во многом понятие искусственное. Простой пример: если завтра государство криминализирует аборты. Сами аборты от этого не исчезнут, но появится новая категория преступников.

«Хотя бы сохранять ощущение, что это ненормально»

Правозащитное сообщество в России за последние годы заметно поредело: уголовные дела, ликвидация организаций, эмиграция. Есть ли ощущение, что на смену приходят новые люди?

— В любом государстве власть осуществляется конкретными людьми с присущим им субъективизмом. Правозащитники призваны контролировать соблюдение «правил игры», чтобы не было злоупотребления и произвола. Вопрос в том, как государство или должностные лица к этому относятся. В Великобритании правозащитник, обеспечивший рассмотрение дел в ЕСПЧ, был возведен в рыцари. Формулировка была такой: «Благодаря вашей деятельности Великобритания может внедрять стандарты, обеспечивающие достойное проживание населения».

В России я наблюдаю обратный процесс: при формальном провозглашении приоритета прав и свобод человека и признания важности правозащитной деятельности, фактически некоторые государственные органы или должностные лица болезненно воспринимают критику. Сотрудничество зачастую превращается в противодействие.

Может ли появиться новое поколение правозащитников? Не знаю. Любое государство стремится сформировать лояльное население и ощущение, что все, что оно делает, — законно и в интересах общества. Но интересы государства и интересы общества могут не совпадать — это и повышение налогов, и повышение пенсионного возраста. Право и закон не всегда совпадают: законы создает само государство.

Что в этих условиях может делать обычный гражданин?

— Попытаюсь ответить на примере. Когда я показываю студентам недостатки в тексте закона, некоторые осмеливаются спросить: «А зачем нам это знать, если мы изменить не можем?» Я отвечаю: мы должны хотя бы сохранять ощущение, что это ненормально. Когда возникнет возможность — мы изменим. Но как только мы признаем это нормальным — даже при появлении возможности ничего не изменим, потому что будем считать это нормой.

Что сегодня в силах каждого? Отмечать для себя, когда должностные лица или государственные органы ущемляют права, нарушают Конституцию — и как минимум не принимать это как норму. При наличии возможности это всегда можно будет откатить назад. Но как только все согласятся — изменить что-либо будет крайне трудно.

Я не призываю к активным действиям — без институтов они бессмысленны. Но проявлять гражданскую активность можно вполне легально — прежде всего на выборах. Хотя бы так поучаствовать сегодня может каждый.

* — движение АУЕ запрещено в России и признано экстремистской организацией.