Между трудом и карнавалом. Психоанализ праздника и возвращение к себе

Философ и психоаналитик Артем Циома размышляет о том, как мифы власти и богатства подменяют человеку самого себя, тогда как редкий праздник и карнавальный разрыв с трудовой логикой дают шанс вернуть себе время и собственное «я».

У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Работающие, мы грезим о необыкновенных сказочных существах, бесконечно наслаждающихся. Для средневекового крестьянина они были эльфами и феями, а после XIX века их место заняли таинственные вампиры (сегодня соблазнившие всех школьниц мира), питающиеся за счет жизни простых смертных и эстетски тоскующие на своих суперзакрытых вечеринках.

Мы жаждем приобщиться к особенным мира сего хотя бы через фантазии, к тому же современный мир щедро подкидывает в наши алчные карманы обещания: достаточно просто решиться — и жизнь мультимиллионера готова дать уже сегодня бесконечное счастье путешествий, встреч с интересными людьми и творческой деятельности, называть каковую работой не повернется ни один даже самый изысканный, познавший подлинное удовольствие язык. 

Такова стекольно-потолочная технология — мифотворчество специально обученных людей, в свое время также алкавших причаститься власти и славы и не нашедших ничего лучшего, нежели прислуживание закрепощающим их интересам. Да, среди властных инструментов, буквально посредине, в самом центре их, помещается обман простецов, подменяющий истинное желание регламентом временного слияния с блеском, препятствующий опасности проникновения через удовлетворение прикосновением.

Если можно помолиться в построенном на деньги князя модном соборе или заселфиться в таком же парке и на стадионе, то само по себе это уже невидимым образом предоставляет повод для гордости и даже для ощущения дома, где меня принимают таким, какой я есть. Так не только недостижимо далеко, но одновременно и так близко. Я уже с Ними — в некотором роде. Эти чудесные люди подарили нам всем праздник, и сделка заключает меня — безгласно и безвольно с моей стороны — в упоении зараженной ложной праздностью. Отныне моя растрата (времени, труда, сил, внимания и денег) пристегнута к великому пустому смыслу приобщенности к тому, что несоизмеримо больше меня, всех нас. Мифотворческая технология незамысловата и очень эффективна — секрет в уводе от себя.

Потому что не уходить от себя, от своей истины — значит упорно и тяжело трудиться, постоянно преодолевая сопротивление, регулярно сталкиваясь с горечью отсутствия смысла. Или, по крайней мере, с непониманием этого смысла. И с непреходящим впечатлением, что результаты моего труда принадлежат уж точно не мне (если вообще кому-то важны).

Труд делает нас из не-нас, а нами быть не очень-то и комфортно. По факту, подлинным результатом моего труда выступает мое такое ненаслаждающее меня «я». Я беспрестанно произвожу себя. Каждый день. И время от времени необходим от этого производства отдых: ежедневный микроперерыв, еженедельная пауза и ежегодный выдох.

Отдых (выдох) делает нечто колоссально важное с тем самым моим «я», что ежедневно производится, и большой, даже огромный новогодний выдох наконец дает мне возможность произведенное усвоить и присвоить. Это шанс сделать себя принадлежащим себе, шанс на возвращение к себе с несобственной территории. Особенный шанс. Такой выпадает только раз в году.

Итак, разговор ведется о времени, каковое ужасно терзает нас в трудовой период в силу нехватки и в праздничный — в силу переизбытка оного. Праздник важен именно праздностью своей, вырывающей нас, подобно скуке, из важности повседневности, намекающей на нечто иное, недоступное в повседневном подарке князя, причащающем к власти. В продолжительности безделья, предоставляющей неизведанную возможность, тревожащую и лишающую долгожданного покоя.

Невозможно дарить подарки в трудовые будни так, как это делается в выходные: подарок раскрывает забытую со школьных лет экономику щедрости, противную экономике выгодного обмена. Подарок невыгоден, гораздо рациональнее отказаться от широкой души, и дело даже не в укреплении связей с близкими — дело в удовольствии давать и принимать неожиданное и непрактичное. Регламент неразумной растраты подталкивает нас к открытости, не укладывающейся в привычные границы представимого. 

Не каждый день также мы можем чокнуться вместе за Новый год, соучаствуя в Сотворении времени. В застолье и ритуалах праздника есть собственный порядок, неуместный каждый день. Обрядовость постепенно, не шокируя, выводит нас из суеты рабочей в суету радостную, а из нее — в размеренное неторопливое совместное времяпрепровождение, где час за часом и даже день за днем все ближе и скука, и тоска по иной жизни. Они проявляются там, где проклевывается иной ракурс существования.

И теперь само время течет через нас, теперь мы себя ощущаем, наконец, смертными, теперь финал виден не за горами далекими. Теперь мы предстаем перед собой как на ладони — но уже не князя. И это переживание разделяется уже всеми нами вместе.

Еще шаг (который мало кто делает) — и время из невольного станет свободным в беспредельности творчества.

Это время карнавальное, когда мы все (или кто-то) можем позволить себе быть охваченными порывом вольного труда, бесполезного и вдохновляющего. Когда мы можем себя и свое существование высмеивать. Это особое отношение ко времени, без внешнего принуждения, с внутренним пламенем восторга, обычная нехватка которого убивает человека, вынуждая к поиску. Особое время праздника приглашает к иному, не нормальному действу, непривычному для нормальных несуществующих Всех.

Праздник должен быть редок, чтобы не разлагать, но собирать и даже порождать такое «я», какое всю мою историю просилось быть порожденным, по какому я и тосковал. Если такое устраивать каждый день, то гниет личность похуже, чем при вкалывании на дядю. Ежедневный праздник разберет меня на несобирающиеся части и выбросит на помойку жизни, где есть лишь гниение и вздохи о неслучившемся.  

Но, шумом бала утомленный
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера.

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»