«Консерватизм — это не покорное «как царь решил». Большой разговор с политиком и экономистом Сергеем Жаворонковым об истории и современности

В России термин «консерватизм» стал почти синонимом одобрения любой государственной политики. Сергей Жаворонков, соавтор книги «Консерватизм: невыученные уроки», уверен: это фундаментальная ошибка.

Редактор Юга.ру Денис Куренов поговорил с Сергеем Жаворонковым о том, почему отцы-основатели США были настоящими консерваторами, как отличить истинную защиту правового порядка от лоялизма и почему попытки приватизировать Столыпина и Сталина одновременно выглядят нелепо.

Книга «Консерватизм: невыученные уроки» вышла в начале 2026 года в издательстве «Социум». Авторы — экономисты Сергей Жаворонков и Константин Яновский — разбирают, почему сторонники свободы и частной собственности раз за разом проигрывают, хотя успешные примеры уже есть в истории. От отцов-основателей США и черносотенцев до Столыпина, Тэтчер и Милея — книга ищет рецепт реформ, которые не только проводятся, но и не откатываются назад.

Презентация книги с участием Сергея Жаворонкова пройдет в Краснодаре 21 марта. Приобрести ее по издательской цене можно будет как на грядущем мероприятии, так и на сайте «Социума».

Что такое настоящий консерватизм

Ваша книга называется «Консерватизм: невыученные уроки». Хотелось бы начать с определения: что такое консерватизм и в чем его фундаментальная суть? Это просто стремление сохранить статус-кво и привычный порядок вещей — или защита неких вечных, неизменных принципов, независимых от эпохи?

— Приравнивать консерватизм к так называемому лоялизму — глубокая ошибка. Лоялизм — это позиция: «Есть власть, не будем ее менять, и вообще лучше ничего не трогать». Это не консерватизм.

Консерватизм возник в начале XIX века как реакция на Французскую революцию 1789 года — на те ужасы, которыми она сопровождалась: диктатура Робеспьера, гильотины, массовые казни. Целый ряд авторов — не только французских, но и британских, и русских — критически осмыслили этот опыт. Шатобриан, Берк, Карамзин, Уваров — все они указывали на одно и то же: революция разрушила именно то, что необходимо было сохранять. А именно — частную собственность, неприкосновенность личности, правовой и судебный порядок. Декларации звучали прекрасно: «Свобода, равенство, братство». Но в итоге возникла диктатура. И позиция консерваторов была проста: нам такого не надо. Нам нужен правовой порядок.

Если консерватизм — это защита правового порядка и собственности, означает ли это, что консерватор никогда не должен выступать против власти?

— Нет, он вполне может это делать! Возьмите отцов-основателей США: Вашингтона, Адамса, Гамильтона, Джефферсона — это классические консерваторы по своим идеям и нравам. Но они выступили против английского короля и свергли его власть, исходя из принципа «Нет налогов без представительства». Они заявили: мы такие же люди, как и жители метрополии, и у нас есть права.

Опыт отцов-основателей США — людей вполне консервативных по своим идеям и нравам — доказывает, что если власть не устраивает консерватора, он готов выступить против нее.

«Черносотенцы» и Столыпин: уроки русского консерватизма

Почему в России, в отличие от США или Британии, где консерваторы защищали права и собственность, консерватизм почти всегда вырождался в банальное охранительство и поклонение начальству?

— Российский консерватизм действительно уступал своему западному образцу — и здесь все упирается в вопрос: что именно консервировать? Одно дело — конституционная монархия Великобритании XVIII века. Другое дело — крепостное право, абсолютная монархия, отсутствие народного представительства. Это вещи принципиально разные. Хотя определенные сходства есть: установка на плавные реформы вместо революции, нежелание «разрушать все до основанья». Но исходная база — совершенно иная.

Были ли в русском консерватизме примеры, близкие к западной модели?

— Были, и это малоизвестный факт. Возьмите «Союз русского народа» начала XX века — тех самых «черносотенцев», как их стали называть в советское время. Советская историография запомнила о них главным образом то, что они выступали против евреев. Да, это правда: в уставе было написано, что еврей, даже православный, не может быть принят в организацию. Но при этом они были убежденными сторонниками частной собственности, низких налогов и низких государственных расходов.

Почитайте речи Николая Маркова — депутата Государственной думы, известного как Марков Второй. Под многими из них подписались бы и современные правые — и в России, и в США. Он говорил: «Нам говорят, что землю нужно переделить [речь о проектах принудительного отчуждения помещичьих земель в пользу крестьян, активно обсуждавшихся в Государственной думе. — Прим. Юга.ру]. Однако частновладельческие — то есть помещичьи — земли, по статистике, урожайнее крестьянских как минимум на 25%, а в действительности, возможно, и на все 40%, поскольку часть помещичьих земель сдаётся в аренду крестьянам, что занижает средний показатель. Если вы думаете, что, отняв землю у помещиков, вы улучшите положение, — вы ошибаетесь. Станет только хуже: урожайность не вырастет, а упадет. Путь к решению — не передел, а технические усовершенствования: модернизация, удобрения и так далее».

Да, у правых монархистов начала XX века была своя проблема: они были слишком сосредоточены на лозунге «Поддержим царя-батюшку, мы против революции». Но внутри государственной системы они последовательно выступали за частную собственность, за низкие налоги, за умеренные государственные расходы.

А как в эту картину вписывается Столыпин — фигура, которую сегодня любят цитировать самые разные политические силы?

— Столыпин — прекрасный пример. Если бы ему предложили: «Давайте сделаем как в России XXI века — национализируем частный бизнес, создадим государственные корпорации, повысим налоги», — он бы покрутил пальцем у виска. Столыпин налоги не повышал, госкорпораций не создавал и частную собственность не отменял.

Это то, что сегодняшние лоялисты пытаются игнорировать. Они стремятся все из прошлого стащить в свой огород, приватизировать. Говорят: «Столыпин — наш, Сталин — тоже наш». Простите, но Сталин и Столыпин — это вещи несовместимые. Столыпин — интересный деятель, допускавший политические ошибки, но в целом сыгравший прогрессивную роль. Сталин, доведший страну до четырех случаев массового голода в мирное время, — деятель однозначно негативный. Ставить между ними знак равенства — просто нелепо.

У нас очень любят цитировать знаменитую фразу Столыпина из его речи в Думе: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Обычно упирают на слова «покоя внутреннего», имея в виду отсутствие революций. Но забывают, что Столыпин добавлял: «и внешнего», то есть — без войн!

Хотя желающие повоевать были и в его время. Вспомните 1908 год, так называемый Боснийский кризис, когда Австрия объявила об аннексии Боснии и Герцеговины, населенной преимущественно славянами. В России тут же нашлись горячие головы, призывавшие: «Как же так, это же братья, давайте вмешаемся!» Но Столыпин категорически выступил против и даже добился отставки министра иностранных дел Александра Извольского, который лоббировал вмешательство России в этот конфликт.

Так что, возвращаясь к сути консерватизма: это вовсе не обязательно слепой ура-патриотизм и призывы «за наших в атаку». Настоящий консерватизм работает совершенно иначе.

Вы говорили, что Столыпин совершал политические ошибки. Какая из них была главной?

— Его проблема была в том, что он не понимал необходимости общественной поддержки. Не понимал, что политика — улица с двусторонним движением. Есть моя программа, а есть требования общественности. Конечно, не все из них нужно принимать, что-то можно и отвергнуть. Но частично — необходимо. Это логика «общего дела», res publica, как говорили в Древнем Риме.

Почва для общественной поддержки была. И октябристы, и кадеты, и монархисты готовы были поддерживать правительство — при условии, что их предложения в области социально-экономической политики хотя бы частично учтут. Столыпин этим пренебрегал.

То есть он был слишком самонадеян? Или все-таки у него была внутренняя готовность идти на конфликт — даже с самим императором?

— Вот в этом и парадокс. Хотя Столыпин воспринимал себя как слугу государя, история с законопроектом о западных земствах показала, что он мог стукнуть кулаком по столу. Он пошел к царю и сказал: «Государственный совет не принимает закон. Я считаю, что он необходим. Или вы в рамках чрезвычайных полномочий распускаете палаты парламента и принимаете его, или я ухожу в отставку. Решайте, государь император».

Это важный пример того, что консерватизм — это не покорное «царь решил, пусть так и будет». У Столыпина были свои «красные линии».

Спасло бы это его от убийства — то ли фанатиком, то ли агентом его врагов во власти — сказать сложно. Но с точки зрения проведения реформ, опора на общество дала бы значительно больше.

Давайте вернемся к «Черной сотне», о которой вы уже упоминали. Она обладала огромной массовой поддержкой, но после революции словно испарилась. В чем была главная проблема черносотенцев? Может быть, следовало педалировать экономическую программу, а не строить имидж на голом монархизме и антисемитизме?

— Проблема монархизма вообще и «Черной сотни» в частности — хотя она разделилась на три организации: «Союз русского народа», «Дубровинский союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела» — в том, что монархизм неотделим от личности монарха.

Нельзя сказать: «Мы монархисты, но если монарх сошел с ума — это не наша проблема». А Николай II попал под влияние своей откровенно неадекватной супруги Александры Федоровны — в этом легко убедиться, почитав их опубликованную переписку. Распутин массово назначал министров: за время войны сменились четыре премьер-министра, пять министров внутренних дел. Страна оказалась под управлением людей, мягко говоря, неадекватных. Я здесь не обсуждаю, нужно ли было действовать правее или левее, — это дискуссионно. Но система управления реально вышла из строя.

Были ли попытки решить эту проблему изнутри монархического лагеря?

— Были. Пуришкевич в декабре 1916 года попытался: вместе с несколькими единомышленниками убил Распутина. Существовали замыслы принудить Николая к отречению. Но проблема опять уперлась в личность: отречение — а в пользу кого? Рассматривались кандидатуры: великий князь Николай Николаевич, Михаил Александрович — младший брат царя, Кирилл Владимирович. Ни один не дал согласия. Позднее описывалось, причем не кем-то, а главой охраны царя Александром Спиридовичем в мемуарах (с позднейших слов заговорщиков, конечно, но они в данном случае правдоподобны), как приходили к Николаю Николаевичу: «Мы все организуем, вы готовы возглавить страну?» — «Нет-нет, уходите, я это обсуждать не хочу». При этом заговорщик Хатисов, глава Тифлисской думы, говорил, что у князя была на столе в кабинете кнопка вызова охраны, и он боялся, что князь ее нажмет, чтобы передать Хатисова в руки правоохранительных органов. А тот вот так — и не нажал, и согласия не дал.

То есть трагедия была именно в том, что монархическая система не смогла обновить сама себя?

— Именно. Вспомните 1914 год — это была всеобщая поддержка! Кадеты, даже многие социал-демократы вроде Плеханова поддерживали власть: «На нас напали, надо защищаться, мы поддерживаем правительство». Но когда начался полный управленческий хаос, встал вопрос: надо что-то менять. А как менять, если у нас монархия? Значит, надо менять монарха. А монарха менять — неправильно, невозможно, не на кого.

В этом и была трагедия. Люди были готовы работать с монархией — не то что конституционной, а даже с полуограниченной, полусамодержавной. У императора, напомню, было абсолютное, непреодолеваемое право вето на решения Государственного совета и Государственной думы. Но если этот император не в своем уме — все рушится. Что и произошло.

Участие Пуришкевича в устранении Распутина было непубличным, он это не афишировал. А в глазах народа монархисты оказались виновны во всех проблемах власти — вплоть до того, что Петербург в феврале 1917 года реально довели до голода.

Нынешние монархисты этот факт признают?

— Они любят его отрицать. Говорят: «Хлеб был, но враги народа его спрятали». Простите, но в магазинах его не было. А то, что «спрятали» — ну, это ровно как в 1991 году: товар невыгодно продавать по государственным ценам, когда на рынке он стоит в разы дороже. Механизм один и тот же. Это еще одна из череды трагических ошибок Николая II — ввод осенью 1916 года продразверстки. Да, вы не ослышались — ее ввел именно он, Временное правительство и большевики ее только усугубили. Кстати, хороший вопрос для экономистов: почему Великобритания и Франция, не вводившие такую продразверстку, обошлись без голодных бунтов в столицах, а вот ни Петербург, ни Берлин, ни Вена не обошлись? Несомненно, во всех этих случаях действовали и вражеские агенты, и революционеры, и так далее. Но не на пустом же месте действовали.

Правые в девяностых: Федоров, Солженицын и нехватка денег

Давайте совершим временной кульбит и перенесемся в девяностые. Вы активно участвовали в политике того времени, и хочется спросить вас как свидетеля эпохи: почему провалилась попытка Бориса Федорова создать партию «Вперед, Россия!»? Насколько я понимаю, это был микс патриотизма и рыночной экономики. В чем причина неудачи — общество было не готово, подвела политтехнология?

— На мой взгляд, главная проблема Бориса Федорова была банальна: не хватало денег. Основной партией на условно «правом фланге» тогда был «Демократический выбор России» Егора Гайдара — откуда, собственно, и сам Федоров вышел, чтобы попробовать создать собственный проект.

В политике так всегда бывает: если что-то уже существует и устоялось, логика подсказывает — «Давайте это поддерживать, реформировать». А заявлять: «Нет, это все не годится, мы создадим новое» — в принципе, можно. Есть примеры в мировой истории: та же партия Берлускони «Вперед, Италия», с названия которой Федоров и сделал кальку. Но для этого нужны ресурсы.

Опишу на примере Ставропольского края — казалось бы, удачный случай: в партию Федорова вступил действующий депутат-одномандатник от Ставрополя по фамилии Траспов. Действующий депутат — это уже что-то, вокруг этого можно строить. Но ничего не вышло. На выборах 1995 года Траспов проиграл коммунисту, потому что кампании просто не было видно. Банально — не было денег.

Но ведь правый фланг тогда не был маргинальным. Почему бизнес, который напрямую зависел от рыночной политики, не финансировал такие проекты?

— Вот здесь я сделаю обобщение, справедливое и для девяностых, и для нулевых. Люди правых взглядов привыкли к мысли, которой они никогда не руководствуются в собственном бизнесе: «Давайте мы ничего не вложим, но будем получать дивиденды». Так не бывает! Если вы хотите, чтобы к власти пришли люди, проводящие разумную экономическую политику и снижающие налоги, — вы должны сначала в это инвестировать.

Политика воспринималась как чей-то личный проект: «Борис Федоров — пусть Федоров и платит. Гайдар — пусть Гайдар платит. Березовский — пусть Березовский платит. А я ничего платить не буду».

Я отлично помню это и по нулевым. Мы в московском «Союзе правых сил» — вполне успешной организации, имевшей представительство в Мосгордуме, вопреки, кстати, федеральному центру, — пытались собирать деньги, обращались к бизнесу. А нам отвечали: «Зачем? У вас есть Чубайс, вот Чубайс пусть и платит». Это было очень серьезной проблемой — незрелое, инфантильное поведение.

Давайте поговорим о другой крупной фигуре девяностых — Александре Солженицыне. Он вернулся в Россию в 1994 году в статусе абсолютного морального авторитета. Почему он не стал политическим лидером консервативного фланга и фактически ушел на пенсию?

— Сторонники Солженицына меня, наверное, осудят, но я вспомню фигуру Сим Симыча Карнавалова из романа Войновича «Москва 2042». Дедушка не понимал логики коллективных действий. Да, у него был огромный авторитет. Но он не хотел ни с кем в политике объединяться. А так не бывает.

Возьмите Ельцина — тоже харизматический лидер. Но он понимал, что нужна структура: Межрегиональная депутатская группа, пять сопредседателей — Ельцин был лишь одним из пяти, наряду с Сахаровым, Афанасьевым, Поповым и эстонским академиком Пальмом. Потом — движение «Демократическая Россия»: Ельцин формально в него не вступил, но был рядом, прислушивался. У Солженицына подобной структуры поддержки не возникло. Если он рассчитывал, что его, как Сим Симыча Карнавалова в романе, введут в Кремль на белом коне, — то никто не ввел. Белого коня не дали. А сам купить забыл.

Но ведь запрос на «третью силу» в девяностые был огромный. Разве Солженицын не мог его реализовать?

— Запрос действительно был мощный, особенно после событий октября 1993 года. Многим уже не нравился Ельцин, но и коммунисты не устраивали. Нужно было что-то третье. Отчасти этот запрос реализовал Жириновский.

А Солженицын в своей риторике, к сожалению, фактически повторял Зюганова: «Страну разворовали, все плохо». Но послушайте — если посыл один и тот же, то лучше голосовать за оригинал, а не за уменьшенную копию. Конечно, можно было критиковать Ельцина и предлагать альтернативу, отличную и от власти, и от коммунистов. Но просто твердить «все разворовали» — это и есть Зюганов. Чем тогда ты от него отличаешься? Да ничем.

А была ли у него хоть какая-то медийная площадка?

— Была, и это довольно показательная история, которую мало кто помнит. После возвращения Солженицыну дали вести авторскую передачу на Первом канале — тогда он назывался ОРТ, Общественное российское телевидение. Еженедельная программа. Через пару месяцев ее сняли с эфира по причине низкого рейтинга. И я подтверждаю — реально было так. Я смотрел эту передачу: там звучало все то же «страну разворовали». Я просто выключал телевизор. Неинтересно. Спасибо, это я и в других местах услышу.

«Единая Россия» и скрепы без субъектности

Давайте перейдем к началу десятых годов. Третий срок Путина принято называть «консервативным поворотом». Однако вы в книге утверждаете, что «Единая Россия» консервативной партией не является. Но ведь они постоянно апеллируют к духовным скрепам, традиционным ценностям, религии, семье. В чем их фундаментальное отличие от настоящего консерватизма?

— Фундаментальное отличие в том, что эти люди управляемы сверху. Они не обладают субъектностью. Они поддержат все, что скажет начальство. В начале нулевых начальство сказало: «Надо снизить налоги» — проголосовали за снижение. С 2008 года начальство говорит: «Надо повысить» — проголосовали за повышение. В 2004-м: «Отменяем выборы губернаторов» — отменили. В 2012-м: «Восстанавливаем выборы губернаторов» — восстановили.

Или вот вопрос, связанный с так называемой СВО, которую «Единая Россия» сейчас горячо поддерживает. Но она началась всего через полгода после парламентских выборов сентября 2021 года. Говорила ли «Единая Россия» хоть что-нибудь в духе «давайте наведем порядок на Украине, возьмем Киев за три дня»? Ничего подобного. Молчали. А когда решение было принято — сказали: «Да, конечно, поддерживаем!»

Знаете, «Единую Россию» можно сравнить со Священным синодом Русской православной церкви в начале марта 1917 года. На первом же заседании синод поддержал Временное правительство. До этого поддерживали монарха. Монарха убрали? Ну, теперь поддерживаем Временное правительство. Это не субъектность. Это придаток исполнительной власти, лишенный собственной идеологии. Что из Кремля принесут, за то и проголосуют. Повысить налоги, снизить налоги — им все равно. В этом их огромная слабость. При честных выборах, я думаю, у них нет никаких шансов, потому что это партия начальства — и никакой другой характеристики у нее нет.

В книге вы пишете о библейском завете — договоре Бога с Ноем — и о том, что его суть заключается в ограничении власти правителя. Но почему исторически в России — от триады Уварова до «Единой России» — религия и «скрепы» почти всегда используются ровно в обратном смысле: для оправдания абсолютной, неограниченной власти государства?

— Очень хороший вопрос. Это проблема, о которой хорошо написал в одном из двух предисловий к книге Константин Синюшин: чем российские консерваторы отличались от западных коллег, притом что во взглядах у них было немало общего? Отличались отсутствием субъектности — готовностью поддержать любое решение власти. А эта готовность, парадоксальным образом, снижала интерес власти к их поддержке, к их идеям, к учету их мнений.

Скажу бытовым языком: если ты бесплатно готов быть лохом — ну будь лохом. Зачем мне тебе что-то платить, зачем идти навстречу? Власть готова считаться с тем, кто говорит: «Я готов поддержать, но у меня есть условия. Мы можем их обсудить — может быть, я хочу больше, вы хотите меньше, — но условия есть».

А были ли в русской истории случаи, когда консерваторы пытались выставить такие условия — и чем это заканчивалось?

— Российские консерваторы очень плохо это умели. Доходило до абсурда: во времена славянофилов запрещали их газеты. Славянофилы писали: «Мы за императора!» А им в ответ: «А мы вас запрещаем». Вот это тоже урок, который необходимо усвоить: консерватор не обязательно за власть и не обязательно против власти — все зависит от обстоятельств. Но консерватор — это человек с чувством собственного достоинства, который говорит: «Если вы действуете — пусть не идеально, но в нашем направлении, — мы поддержим. Если нет — нет».

Зачем отменять всеобщее избирательное право и социальное государство

Давайте перейдем к тезисам вашей книги, которые могут показаться читателю провокационными. Один из них — призыв отменить всеобщее избирательное право. Вы предлагаете давать право голоса только налогоплательщикам, чьи выплаты превышают сумму получаемых пособий. Расскажите об этой идее подробнее.

— Это то, что называется цензовым избирательным правом. И на самом деле большую часть человеческой истории оно именно так и существовало. Это не моя выдумка — это историческая норма. Обсуждать можно размер ценза.

Возьмем Российскую империю. На выборах в первую и вторую Государственные думы имущественному цензу соответствовало примерно 25% мужчин. В третью и четвертую — около 15%. При этом существовала любопытная деталь: женщина сама голосовать не могла, но если она соответствовала имущественному цензу, то могла передать право голоса мужу или сыну.

В США XIX — начала XX века избирательному цензу в пару долларов соответствовало 70–80% населения. То есть цензовое избирательное право — это вовсе не власть крошечной кучки; оно может быть вполне массовым.

Но какова идейная основа такого подхода?

— Вспомните лозунг американской революции: «Нет налогов без представительства». Мы платим налоги в английскую казну, так почему не избираем депутатов в английский парламент? Это была их идейная база. Но формулу можно прочитать и наоборот: «Нет представительства без налогов». Платишь налоги — значит, ты налогоплательщик и избиратель.

На русский язык не переведены, но существуют отличные работы Джона Кэлхуна — он был короткое время вице-президентом при Адамсе, но больше известен как юрист и политический мыслитель. Кэлхун описывал конфликт между tax-payer и tax-spender — налогоплательщиком и налогорастратчиком. Он предостерегал и южан, и северян: вы в сиюминутных целях расширяете электорат и снижаете цензы, но это вам потом аукнется.

Допустим, идея кому-то может показаться привлекательной. Но как быть с тем, что всеобщее избирательное право сегодня воспринимается как неотъемлемое завоевание? Реально ли это сделать в нынешних условиях?

— Как ни странно, в России это сделать значительно легче, чем, например, в США. Когда у вас авторитарный режим и де-факто выборов нет — они так называются, но результаты известны заранее, — право голоса не воспринимается как нечто кровное, что у вас отнимают. Если завтра сказать людям: «Выборы будут конкурентные, честные, с честным подсчетом, но голосовать будут налогоплательщики» — это вполне может быть воспринято нормально. Ничего фантастического в этом нет.

Вместе с цензовым избирательным правом вы в книге описываете социальное государство как коррупционную машину по подкупу избирателей. Но можно ли выиграть демократические выборы, пообещав людям отмену пенсий, пособий и бесплатной медицины?

— Есть опыт аргентинского президента Милея. Есть опыт Маргарет Тэтчер, которая сократила бюджетные расходы — один из редких примеров за последние полвека. Народ в большинстве своем может проголосовать за сокращение расходов, понимая, что иначе будет еще хуже.

Распространенное право-левое противоречие — «Бедных большинство, значит, большинство проголосует за то, чтобы ограбить богатых» — не вполне верно. Потому что более бедные будут стремиться ограбить менее бедных. А менее бедные задумаются: «Слушайте, давайте лучше никого не грабить».

Вспомните большевистскую классификацию крестьян: бедняки, середняки, кулаки. Бедняков-то было меньшинство. Середняки, может, и хотели перераспределить помещичьи земли, но себя перераспределять не желали. Или сейчас: левые вроде на словах за рабочих, но они предлагают увеличить миграцию из стран третьего мира. И за кого такой белый рабочий будет? Мигранты — его прямые конкуренты.

Мировой правый поворот сейчас, конечно, буксует из-за Трампа — неожиданные поражения правых в Канаде, Австралии, Норвегии, Румынии. Но в целом тенденция существует, и она происходит даже при всеобщем избирательном праве, не при цензовом. Так что это вполне возможно.

Есть интересная книга Ганса-Германа Хоппе «Демократия: низвергнутый бог», где много критики демократии — дескать, бедные всегда будут голосовать за ограбление богатых. Но эта теория игнорирует современный опыт, в котором люди голосуют за партии, снижающие налоги и социальные расходы.

Давайте заострю вопрос. Совсем недавно вышла новость: суды Краснодарского края в 2025 году изъяли активы на 76 миллиардов рублей — имущество, приобретенное коррупционным путем, после посадки ряда чиновников. Вы в книге утверждаете, что требования социальной справедливости — это легализованный грабеж. Но может ли общество оставаться стабильным, когда с одной стороны изымаются такие суммы (и мы понимаем, что это лишь малая часть наворованного), а с другой — миллионы людей работают больше сорока часов в неделю и не могут позволить себе качественное жилье и медицину?

— Я вовсе не против конфискации имущества преступников и коррупционеров. Но это не следует приравнивать к конфискации имущества предпринимателей. А большая часть конфискованного сегодня — более двухсот предприятий только у российских резидентов, не считая иностранцев, у которых еще столько же, — изымается от фонаря.

Схема типичная: «У тебя вид на жительство на Кипре, а ты владеешь стратегическим предприятием. Мы вчера включили его в список стратегических, а сегодня подали иск на конфискацию — потому что ты нас не уведомил о своем виде на жительство». Это полный беспредел, не имеющий никакого отношения к справедливости. Это перераспределение в пользу конкретных физических лиц. Мы прекрасно знаем этих товарищей, которые потом получают аэропорт Домодедово и прочие конфискованные активы.

Где тогда проходит граница между законной конфискацией и грабежом?

— Здесь две совершенно разные вещи. Первое: есть частная собственность, происхождение которой ты можешь объяснить — легально заработал, вел бизнес. Второе: есть ситуации, когда человек всю жизнь работал на госслужбе, никогда не занимался бизнесом — и вдруг у него недвижимость на миллиарды рублей. Этого просто не может быть. Такое возможно у того, кто вел бизнес, но не у чиновника. И конфискация награбленного в этом случае не противоречит логике частной собственности и стабильности. Это абсолютно нормально. Не нужно приравнивать награбленное, происхождение которого невозможно объяснить, к частной собственности, происхождение которой объяснимо.

Последний вопрос. Допустим, в России открывается окно возможностей для демократических реформ. С учетом всех невыученных уроков, описанных в вашей книге: какими должны быть первые три декрета нового правого консервативного правительства?

— Первое — снижение военных и полицейских расходов. Они не должны составлять 30 процентов бюджета. Как говорил Кролик в мультфильме про Винни-Пуха: «Кто-то слишком много ест». Второе — снижение налогов. Третье — приватизация государственной собственности. Частная собственность всегда эффективнее государственной.

Сергей Жаворонков — экономист и политик, бывший сопредседатель партии «Демократический выбор». Окончил истфак МГУ, с конца девяностых работал в структурах при правительстве России, затем — старший научный сотрудник Института экономической политики им. Гайдара. В нулевых был активным участником московского отделения «Союза правых сил».

Константин Яновский — кандидат экономических наук, бывший заведующий лабораторией институциональных проблем в Институте Гайдара и ведущий научный сотрудник Института прикладных экономических исследований при РАНХиГС . Давний соавтор Жаворонкова: ранее вместе с другими исследователями они выпустили книгу «Стратегия долгосрочного процветания» (РАНХиГС, 2018).