Мандат орла и решки. Почему выборы не всегда считались демократическим институтом

Редактор Юга.ру Денис Куренов рассуждает о том, почему выборы не всегда означают народовластие, зачем древние Афины доверяли жребию и может ли случайный гражданин оказаться полезнее профессионального политика.

В России 2026 года на разговоры о выборах принято реагировать ровно так же, как Владислав Даванков отреагировал на перспективу взять ипотеку с зарплатой в 60 тыс. рублей — нервным и слегка пугливым смехом.

Однако прежде чем мы на трое суток с головой погрузимся в очередной электоральный морок, предлагаю совершить небольшой исторический экскурс. Потому что наша драма кроется не только в тех самых строчках песни из фильма «День выборов», но и в явлении, которое бельгийский историк Давид Ван Рейбрук окрестил электоральным фундаментализмом.

Мы привыкли — после бурных кампаний девяностых годов — считать выборы альфой и омегой народовластия. Мол, опустил бюллетень в урну, причастился таинства — и свободен. Меж тем в политической истории институт выборов стал ассоциироваться с демократией относительно недавно и, прямо скажем, по недоразумению.

Для древних греков выборы были инструментом чистой воды олигархическим. Аристотель констатировал в «Политике»: выборы по природе своей аристократичны, поскольку неизбежно возносят наверх тех, кто громче кричит, имеет больше денег, родовых связей и демагогической наглости.

Подлинная же власть народа — демократия — в Афинах золотого века осуществлялась через слепой жребий. Совет пятисот, магистратуры и суды Гелиэи формировались не из профессиональных демагогов, а по жребию — из обычных сограждан, которых клеротерион (специальная машина с жетонами) случайным образом выдергивал из рутины. Ты сегодня управляешь, завтра — подчиняешься. Ротация, равенство шансов и никакой возможности обустроить себе пожизненную номенклатурную синекуру.

Когда же в конце XVIII века отцы-основатели США и лидеры Французской революции проектировали современную модель власти, они слова «демократия» боялись, как венерической болезни. Джеймс Мэдисон пугал соратников «смутой и хаосом» народной стихии, а аббат Сийес и вовсе отрезал: народ не должен править сам, народ обязан уполномочить лучших.

Выборы были сознательно изобретены элитой как аристократический фильтр, призванный закрепить управление за «мудрейшими и состоятельными», то есть за собой любимыми. Мы два столетия истово молимся на процедуру, которая изначально конструировалась как страховка от власти собственного народа. И искренне удивляемся, почему этот механизм повсеместно скрипит и рассыпается на глазах.

«Но позвольте, — воскликнет растревоженный читатель, воспитанный на снобизме интеллигентских кухонных посиделок, — если не выборы, то что? Жребий? Пустить кухарок управлять ядерной державой? Народ же темен, дик и необразован!»

Этот аргумент стар как мир: ровно с той же надменной брезгливостью дворяне позапрошлого века твердили, что крестьянам и женщинам нельзя давать избирательные права — мол, разобьют фарфор и перережут друг друга.

Еще Жан-Жак Руссо в «Общественном договоре» 1762 года четко разграничил сферы применения этих двух механизмов. Выборы, писал он, уместны там, где требуются узкоспециальные дарования — например, на военных должностях. А вот жребий естественен и незаменим там, «где достаточно здравого смысла, справедливости и честности — как в судейских должностях». Для Руссо случайная выборка — это единственный способ распределить гражданскую ответственность поровну, не превращая власть в привилегию для самых напористых.

И это вовсе не пыльная кабинетная утопия. В России прямо сейчас существует институт, работающий на принципах сортиции — случайного отбора граждан. Он хорошо вам знаком и называется судом присяжных. Случайным людям с улицы — таксистам, учительницам, продавщицам из супермаркета и пенсионерам — изо дня в день доверяют распутывать сложнейшие коллизии и решать, отправится ли человек на двадцать лет в лагерь строгого режима. И практика показывает: оказавшись в суде, эти люди сбрасывают шелуху обывательского равнодушия, вчитываются в тома экспертиз и выносят оправдательные вердикты намного чаще, чем профессионалы в казенных мантиях. Если мы доверяем случайно выбранным согражданам вопросы жизни, смерти и чужой свободы, почему они же не способны, например, трезво оценить бюджет здравоохранения?

Международный опыт последних десятилетий подтверждает: жеребьевка может ограничивать механику политической лжи. В Ирландии именно отобранным по жребию гражданам — от домохозяек до автомехаников — доверили распутать сложнейшие узлы конституционной реформы, и они нашли консенсус по темам, десятилетиями раскалывавшим общество. В канадской Британской Колумбии случайная сотня жителей за год разработала проект нового избирательного закона, на что у партийных фракций уходили годы бесплодных перебранок. А в бельгийском регионе Остбельгиен и вовсе заработал первый в мире постоянный Гражданский совет.

Случайно выбранному человеку не нужно переизбираться. У него нет партийных заданий, олигархических спонсоров и нужды круглосуточно врать перед телекамерами. Отобранные по жребию граждане получают недосягаемую для профессионального политика привилегию — свободу мыслить честно. Они представляют не номенклатурный клан, а срез общества, которому попросту нечего делить, кроме общего будущего.

Подлинная демократия не пахнет клеем избирательных участков и духом электоральных разнарядок. Она начинается с возвращения во власть обычного, неподкупного и живого человека.

Версия страницы для ПК