«Разве я не казак?» Как сын екатеринодарской торговки готовил цареубийство вместе с братом Ленина

Денис Куренов рассказывает, как Пахомий Андреюшкин вышел на Невский проспект с бомбой, чтобы убить Александра III

Пахомий Андреюшкин вырос у Старого базара в Екатеринодаре, где его неграмотная мать торговала битой птицей, и хотел учиться в Военно-медицинской академии. А в 21 год вышел на Невский проспект с бомбой, чтобы убить Александра III.

Редактор Юга.ру Денис Куренов рассказывает, как это случилось и почему Андреюшкина напрасно считали простаком, погубившим заговор.

Материал основан на исследованиях историка Владимира Мелехина.

«Студент Иванов»

Утром 1 марта 1887 года по Невскому проспекту прогуливались несколько молодых людей. В этот день Александр III должен был ехать в Петропавловский собор на панихиду по отцу — Александру II, которого народовольцы убили ровно шесть лет назад.

1 марта 1881 года народовольцы подстерегли карету Александра II на набережной Екатерининского канала в Петербурге. Бомба Николая Рысакова повредила экипаж и ранила нескольких конвойных и прохожих. Император вышел из кареты, и тогда вторую бомбу бросил Игнатий Гриневицкий. Взрыв смертельно ранил и царя, и самого метальщика: Александр II умер через час с небольшим в Зимнем дворце. Покушением руководила Софья Перовская. 3 апреля ее, Андрея Желябова, Николая Кибальчича, Тимофея Михайлова и Рысакова повесили на Семеновском плацу. На месте убийства позже построили храм Спаса на Крови.

Молодые люди ждали царский кортеж. Около 11 часов их арестовали. Полиция знала, кого брать: еще накануне агенты ходили за этой компанией по Невскому и заметили, что двое несут «под верхним платьем какие-то тяжести».

Один из задержанных назвался студентом Ивановым. Под пальто у него висел жестяной цилиндр, оклеенный черным коленкором, — бомба с динамитом и свинцовыми пулями, начиненными стрихнином. При нем нашли и заряженный револьвер. В тот же день на допросе выяснилось, что «Иванов» — это студент Петербургского университета Пахомий Андреюшкин. Запираться он не стал: «Я принадлежу к организации революционной партии «Народной воли» в качестве ее агента — к террористической фракции. Нес снаряд с целью совершить цареубийство».

«Отца не знал»

Пахомий Андреюшкин родился 15 мая 1865 года в станице Медведовской, примерно в 45 километрах от Екатеринодара.

Он был внебрачным ребенком. «Отца не знал и, кроме матери, родных не имею», — говорил он сам. Об отце известно только, что это был «богатый грек С.».

Мать, Татьяна Алексеевна Лысикова, на допросе назвалась вдовой крестьянина Рязанской губернии. Поэтому по документам сын числился крестьянином, хотя всю жизнь считал себя казаком. В протоколе его допроса 1887 года записана компромиссная формула: «Русский, из государственных крестьян Рязанской губернии, приписанный в казаки Кубанского казачьего войска». Казачество для него было не строчкой в бумагах, а частью характера.

В станице жилось трудно, и к началу 1870-х мать с сыном перебрались в Екатеринодар. Поселились они неподалеку от Старого базара, где сдавалось много квартир. Базар занимал место нынешнего сквера Дружбы народов на улице Мира. Неграмотная Татьяна Алексеевна торговала там овощами и битой птицей. Современники называли ее «женщиной умной и энергичной», а гимназическое начальство отмечало: при «самых ограниченных средствах» она «потратила на сына последнюю копейку».

В 1872 или 1873 году Пахомий пошел в Екатеринодарское уездное училище, в 1876-м — в приготовительный класс Кубанской войсковой гимназии. Учеба стоила дорого, и он рано начал зарабатывать сам. «Меня мать воспитывала до 4-го класса гимназии [до 13-14 лет. — Прим. Юга.ру], а с 4-го класса я жил на свои средства», — объяснял он потом. Гимназист давал частные уроки в городе и занимался с младшими учениками: дирекция это разрешала и считала его юношей «хороших способностей».

Библиотекарь подполья

Кубанская войсковая гимназия стояла на Красной — там, где сейчас здание администрации края. Порядки в ней были либеральными. Как писал позже биограф участников заговора, «всякого рода предписания и циркуляры, исходившие от министерства, оставались на бумаге», так что времени на чтение хватало.

Учился Пахомий неровно. В 1882 году он вдруг бросил гимназию, чтобы пойти на военную службу, но затея провалилась, и его снова зачислили в 6-й класс. В 1883-м он попросил освободить его от платы за обучение — педсовет согласился, а когда заработка от уроков не хватало, помогал попечительский комитет.

В эти годы в Екатеринодаре появился человек, который определил его судьбу, — педагог-народоволец Иннокентий Концевич. Он собирал гимназистов у себя на квартире, давал им запрещенные издания и, как жаловалось потом гимназическое начальство, действовал «на неопытных юношей словом». Из этих встреч вырос тайный кружок — «Общество саморазвития» с нелегальной библиотекой: Герцен, Чернышевский, Добролюбов, «Современник», «Исторические письма» Лаврова, журнал «Народной воли».

Андреюшкин был основателем кружка и его «библиотекарем». Школьный друг Николай Рудевич вспоминал его «необыкновенную твердость, решительность и резкость». Когда арестовали товарища, у которого хранились книги, и опечатали его квартиру, Пахомий настойчиво потребовал, чтобы ему разрешили их вынести, — и вынес.

К Концевичу он привязался настолько, что ушел с квартиры на Полицейской улице (сейчас это улица Гоголя), которую снимал вместе с матерью, и какое-то время жил у наставника. В декабре 1885 года Концевича арестовали и нашли у него «значительное количество книг, брошюр и листков преступного содержания».

Гимназические характеристики Андреюшкина читаются как история взросления конспиратора. Сначала он описывается как «дерзкий, постоянно вступавший в пререкания с преподавателями». В выпускном классе — «замкнут, необщителен, довольно сдержан, ни в каких предосудительных поступках никогда замечен не был».

Из-за болезни глаз он остался на второй год в 7-м классе — «три четверти года я не мог ни читать, ни писать» — и получил аттестат только в июне 1886 года. Товарищ по процессу Михаил Новорусский писал, что «постоянное чтение, товарищеские собрания и горячие идейные дебаты» еще в гимназии сделали Андреюшкина «убежденным противником» существующего строя. Таких в том поколении было много. «Почти все в ранней юности преклонялись перед героями террора», — напишет позже Ленин.

Комната с самоваром за семь рублей

Андреюшкин мечтал стать врачом. Еще из Екатеринодара он отправил прошение о приеме в Военно-медицинскую академию — надеялся получить там стипендию. Месяц ответа не было, и 29 июля он решил ехать сам. В канцелярии академии ему сообщили об отказе: нет вакансий. Тогда он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, рассчитывая со временем все-таки перевестись в академию.

На переезд благотворительное общество выдало ему 100 рублей. В столице он снял комнату на Съезжинской улице и был очень доволен: «Комната была большая, хозяева мне убирали каждый день, подавали самовар, и за все это я платил только семь рублей». Жил репетиторством, получал марки на бесплатные обеды в студенческой кухмистерской, матери писал, что одежду приходится брать у товарищей. Когда в тюрьме покончил с собой студент из Екатеринодара Петр Бутков, его мать распорядилась отдать одно из пальто сына Андреюшкину — «как человеку бедному».

Он приехал в разгар студенческого брожения. Устав 1884 года почти уничтожил университетскую автономию: сходки, кружки и студенческие организации запретили, и они ушли в подполье. Самыми массовыми из таких организаций стали землячества, объединявшие студентов из одной местности. В Петербурге их было около двадцати, и в них состояло до 1500 человек. «В то время каждый приезжающий в центры юноша, желавший здесь учиться и делать революцию, прямо с вокзала попадал в землячество и в кружок саморазвития, а оттуда прямым рейсом — в революционную конспирацию», — вспоминал современник.

Одним из самых радикальных в университете было «Землячество донцов и кубанцев». По приезде в Петербург Андреюшкин остановился у земляка — по всей видимости, у Арсения Хлебникова, одного из руководителей этого землячества и выпускника той же екатеринодарской гимназии. На суде Пахомий уверял, что попал к нему «совершенно случайно»: он вообще старался выгородить всех, кого мог.

Бесконечные споры народовольцев с социал-демократами его быстро утомили. «Андреюшкин принадлежал к типу «практиков»… всё жаждал живого дела», — вспоминал глава землячества, донской казак Орест Говорухин. На сходках Пахомий донимал товарищей: «Всё слова да слова, а дела нет!»

17 ноября 1886 года студенты решили почтить память Добролюбова в 25-ю годовщину его смерти. Градоначальник приказал перекрыть подходы к Волкову кладбищу, толпу окружили казачьи сотни, а через два часа стали выпускать по двое, «внимательно вглядываясь в лица». Андреюшкина задержали, но, видимо, сделали скидку на то, что он только поступил: около 30 участников исключили и выслали, а его оставили в университете.

Ответом стала прокламация «17 ноября в Петербурге». Ее написал Александр Ульянов, старший брат Ленина, — Андреюшкин познакомился с ним той осенью в университетском научно-литературном обществе. «Всех прокламаций я напечатал приблизительно штук 150», — признается Андреюшкин на суде. С этой демонстрации, как позже напишет один из биографов заговорщиков, и начался путь к 1 марта.

Два фунта кислоты в день

Террористическая фракция партии «Народная воля» начала складываться в ноябре — декабре 1886 года из самых радикальных студентов университета. Название было скорее символом: с остатками разгромленной партии фракцию ничего не связывало. Во главе встали старшекурсники Петр Шевырев и Александр Ульянов. Главной целью фракции было убийство Александра III.

Метальщиков искали среди донцов и кубанцев. Говорухин, к тому времени уже член фракции, обратил внимание на двух первокурсников — Андреюшкина и донца Василия Генералова, которых связывала крепкая дружба. Начинали они с черновой работы: химик фракции Иосиф Лукашевич попросил поручить им изготовление азотной кислоты для динамита. 4 января 1887 года Андреюшкин сделал первую партию вместе с Ульяновым, дальше работал уже без него — один или с Генераловым. Выходило «не больше двух фунтов в день» — меньше килограмма. Помогал и Рудевич: однажды у него разорвалась реторта и поранила руку. 

В начале февраля Андреюшкину предложили стать метальщиком. По его словам, он думал несколько дней, прежде чем согласиться. Через Говорухина друзья познакомились с Шевыревым, и тот пришел в восторг: эти молодые люди «мало рассуждали и спорили, а на первое место ставили дело». Шевырев предупредил, что арестованных, скорее всего, будут пытать, а под пыткой никто не может за себя поручиться, поэтому надо запастись цианистым калием. Андреюшкин обиделся: «Как? Я не могу за себя поручиться? Разве я не казак?»

Друзья готовили и сами бомбы. Андреюшкин вырезал жестяные кружки для цилиндрических корпусов, а 11 февраля, в среду на Масленичной неделе, они с Генераловым набивали отравленными пулями снаряд в форме книжки. Свинцовые пули начиняли стрихнином, чтобы смертельной стала даже легкая рана — у любого, кто окажется рядом с царем. Говорухин считал Андреюшкина, «может быть, самым фанатическим сторонником террора» в группе. В бумагах самого Пахомия полиция потом найдет запись: «Каждая жертва полезна; если вредит, то не делу, а личности; между тем как личность ничтожна с торжеством великого дела». 

При этом мрачным фанатиком из романов он не был. «По внешности напоминавший сурового казака Тараса Бульбу», Андреюшкин, по словам Говорухина, «мастерски пел за душу хватающим голосом малороссийские песни». После вступления в боевую группу он заметно повеселел: «Прежде болтовня, болтовня везде, куда ни придешь, а теперь — дело!»

Он оборвал почти все знакомства. Рядом остались Генералов и Рудевич. Для Рудевича, старого друга, новость о том, что Пахомий станет метальщиком, оказалась неожиданностью. Андреюшкин предлагал ему уехать к отцу в Ейск, чтобы избежать допросов, но тот настоял на отъезде за границу. Больше они не виделись.

Миф о болтливом заговорщике

В советских книгах об Ульянове провал заговора объяснялся почти анекдотически. Андреюшкин, мол, написал в Харьков студенту Ивану Никитину слишком откровенное письмо, полиция его перехватила и вышла на заговорщиков.

Письмо действительно было. 20 января 1887 года Андреюшкин рассуждал в нем: «Возможна ли у нас социал-демократия, как в Германии? Я думаю, что невозможна; что у нас возможно, это — самый беспощадный террор». Красный террор — выражение из того же письма — он называл своим «коньком». 

Но харьковское письмо — лишь одна нить большой переписки: Екатеринодар, Казань, Харьков. Главным адресатом была екатеринодарская народная учительница Анна Сердюкова — с ноября по февраль он написал ей пять или семь писем. Предназначались они не столько ей, сколько единомышленникам на Кубани.

Простаком Андреюшкин не был. Еще в начале учебного года он заметил, что его письма кто-то читает: конверты приходили плохо заклеенными, а страницы «носили на себе следы пальцев». Поэтому он написал Сердюковой, чтобы письма без даты, города или подписи она «согревала на лампе»: главное в них писалось химическими чернилами. Ответы с Кубани шли на адреса петербургских друзей. 10 января одному из них пришла телеграмма из Екатеринодара: «Скажите Куюнтову, сын умер». Под этой кличкой скрывался Рудевич, а означало послание, что по московскому делу арестован казак Сила Жилинский из кубанского подполья.

Самое откровенное письмо прошло через неграмотную мать. Татьяна Алексеевна попросила Сердюкову написать сыну от ее имени, ответ пришел матери, и та передала его учительнице. В обычном тексте Пахомий сообщал, будто заболел тифом и ложится в больницу, и — к удивлению Анны — делал ей предложение. Тайнописью было написано другое: «Должно быть покушение на жизнь государя; я в числе участников, которые будут бросать бомбы; смотрите не влопайтесь». Кубанское подполье знало о покушении заранее.

Так погубил ли заговор болтливый казак? Харьковская полиция арестовала Никитина лишь 26 февраля, через месяц после распоряжения Департамента полиции: с арестом тянули «по соображениям розыскного свойства». Как раз в этот день боевая группа впервые вышла на Невский. За многими участниками дела негласно следили с осени 1886 года, а идея цареубийства в студенческой среде витала в воздухе. Еще в 1963 году историк Василий Крикунов показал, что к раскрытию заговора привел надзор, «усиленный под впечатлением целого ряда обстоятельств и письма Андреюшкина», а не одно письмо. Сама переписка была скорее попыткой связать разрозненные провинциальные кружки, чем «эпистолярным зудом» и «чудовищным легкомыслием», как называли ее советские биографы Ульянова. Но и полиция не ошиблась адресом: непрерывная слежка за Андреюшкиным, установленная 27 февраля, привела ее на Невский.

Три дня на Невском

20 или 21 февраля Андреюшкин и Генералов познакомились с третьим метальщиком — сибиряком Василием Осипановым. Встречу обставили по всем правилам конспирации. В кондитерской на Михайловской улице за стаканом кофе сидел человек. Нужно было подсесть, заказать чай и спросить: «Сколько времени?» Ответ: «Семь или восемь часов, но у меня часы отстают на 13 минут».

25 февраля вся группа собралась вместе с Ульяновым у сигнальщика Канчера. Три сигнальщика должны были подать знак о приближении царского экипажа, три метальщика — бросить бомбы. Выйти решили на следующий же день.

26 февраля заговорщики три часа прогуливались по Невскому; у Андреюшкина и Генералова под пальто на тесемках через плечо висели бомбы. Ждали, что царь поедет в Исаакиевский собор, но поездка не состоялась. 27 и 28 февраля выходы повторились. 27-го Андреюшкин остался дома — чинил испортившийся запал, а 28-го за группой уже следила полиция. 1 марта всех арестовали.

2 апреля 1879 года Александр II вышел на обычную прогулку в районе Дворцовой площади.

Следствие длилось полтора месяца. 15 апреля дело начало слушать Особое присутствие Правительствующего сената. Андреюшкин отказался от адвоката и защищался сам. Он упорно выгораживал Анну Сердюкову, которую судили за недонесение, и других адресатов своих писем, но для себя ничего не просил. «В свое оправдание я ничего не могу сказать, потому что факты ясно говорят сами за себя», — заявил он 18 апреля и добавил: «Я заранее отказываюсь от всяких просьб о снисхождении, потому что такую просьбу считаю позором тому знамени, которому я служил».

19 апреля суд приговорил к смертной казни через повешение 14 из 15 подсудимых. Пятнадцатая, Анна Сердюкова, получила два года тюрьмы. Александр III утвердил пять смертных приговоров: организаторам Шевыреву и Ульянову и трем метальщикам — Осипанову, Генералову и Андреюшкину. Остальным казнь заменили каторгой и ссылкой.

Осужденных перевезли в Шлиссельбургскую крепость, и они решили, что помилованы. О казни им объявили 8 мая в половине четвертого утра — за полчаса до нее. Как докладывал министр внутренних дел, все «сохранили полное спокойствие и отказались от исповеди». Первыми на эшафот вывели метальщиков. Генералов, Андреюшкин и Осипанов простились друг с другом; первые двое крикнули: «Да здравствует «Народная воля»! Их повесили на глазах у Ульянова и Шевырева, которых казнили следом.

До 22-летия Пахомию Андреюшкину оставалась неделя. Казненных похоронили в общей могиле за стеной крепости.

После казни

Анна Сердюкова отсидела два года. Иосиф Лукашевич и Михаил Новорусский получили бессрочную каторгу, провели в Шлиссельбурге долгие годы и потом написали воспоминания — во многом по ним мы и знаем Андреюшкина. Бронислав Пилсудский, старший брат будущего главы Польши Юзефа Пилсудского, получил 15 лет каторги и отбывал их на Сахалине. Орест Говорухин успел бежать в Швейцарию еще до арестов, жил в Болгарии и в 1925 году вернулся в СССР. О дальнейшей судьбе Татьяны Лысиковой почти ничего не известно. На допросе она уверяла, что Сердюкову «вовсе не знает», — похоже, тоже кого-то защищала.

В советском каноне у истории 1887 года мог быть только один главный герой — Александр Ульянов. Остальные служили фоном для старшего брата Ленина. Андреюшкину досталась самая неблагодарная роль: восторженного провинциала, чьи неосторожные письма якобы погубили заговор.

Документы с этой схемой спорят. Пахомий не был случайным попутчиком. К 21 году он прошел долгую школу подполья: гимназический кружок, нелегальная библиотека, тайнопись, переписка с единомышленниками от Петербурга до кубанских станиц. Пугающе цельный практик, он сам готовил кислоту для динамита и согласился стать метальщиком. На суде он выгораживал других, а для себя снисхождения просить отказался: такую просьбу он считал позором.

Советская власть чтила народовольцев как героев, хотя и считала индивидуальный террор ошибкой. Сегодня покушения на царей в пример не ставят, но улицы Желябова, Перовской и Халтурина есть во многих городах до сих пор. В этой путанице Андреюшкин почти выпал из памяти: для одних он просто террорист, для других — тень Ульянова.

Однако история «Второго 1 марта» — не пьеса с одним героем и статистами. Это история молодых людей, которые вместо университетских кафедр выбрали бомбу, решив, что другого языка власть не понимает. Расплачиваться они были готовы не только своими жизнями, но и чужими. Одним из них был сын неграмотной торговки со Старого базара в Екатеринодаре — он мечтал стать врачом, а стал террористом.

Версия страницы для ПК