«Я хотела спасти нас от тюрьмы». Как цифровизация и страх перед властью сделали россиян идеальными жертвами мошенников

Почему высшее образование и критическое мышление бессильны перед современными технологиями обмана: истории нескольких жертв телефонных мошенников

По оценкам Сбербанка, в 2025 году россияне отдали телефонным мошенникам 285 млрд рублей — сумму, превышающую три годовых бюджета Краснодара. За сухими цифрами статистики стоят сломанные судьбы, миллионные кредиты и животный ужас.

Редактор Юга.ру Денис Куренов рассказывает истории некоторых жертв и приходит к выводу, что против современных технологий обмана бессильны и высшее образование, и критическое мышление.

Цена одного звонка

Три миллиона рублей помещаются в два пухлых бумажных конверта, если складывать пятитысячными. Нина Андреевна знает это точно — она держала такие конверты в руках. Она копила эти деньги больше 15 лет: с того дня, когда внук Артем, тогда еще младшеклассник с ободранными коленками, сказал ей за чаем: «Бабуль, я, наверное, никогда не женюсь». Она засмеялась и про себя еще тогда решила, что к свадьбе у внука будет финансовая «подушка». Хотела сделать сюрприз.

Свадьба будет уже этим летом. Но денег больше нет.

— Я не могу описать ее лицо в тот момент, — говорит Ольга, дочь Нины Андреевны, и надолго замолкает. — Знаете, бывает, когда человек плачет. А бывает, когда человек уже не плачет, потому что нечем. Вот это второе.

Нина Андреевна — самый обычный пенсионер. Двухкомнатная квартира в спальном районе, фотографии мужа, который не дожил до нынешних времен, магнитики из разных городов от родственников на холодильнике. Жизнь, в которой все посчитано на годы вперед.

Три миллиона — это были все сбережения, до копейки. Но мошенникам этого показалось мало. За те несколько дней, что длился их «сеанс», Нина Андреевна успела взять в банке кредит на миллион с небольшим. Еще миллион заняла у Людмилы Васильевны, подруги, с которой дружит несколько десятилетий. Той самой, что обещала испечь на свадьбу внука свой фирменный торт.

— Мама всю жизнь копейки считала, — говорит Ольга. — Караулила скидки, переписывала ценники, спорила из-за двадцати рублей на рынке. И вот это вот «копейки считала» — оно совершенно не вяжется с тем, что человек за три дня отдал все, что у него было, да еще и в долги залез.

Ольга говорит ровно, почти по-деловому. Так говорят люди, которые слишком много раз пересказывали одно и то же — следователю, в банке, родне, — и научились держать голос. Срывается она только однажды, ближе к концу разговора.

Суд толпы и виктимблейминг

После разговоров с полицией и сотрудниками банка Ольга поддалась настойчивым просьбам местных журналистов. Историю Нины Андреевны заметили: это, как принято говорить в редакциях, «человечно».

— Я открыла комментарии один раз, — рассказывает Ольга. — Больше не открывала и маме строго-настрого запретила.

Под текстом о ее матери незнакомые люди соревновались в остроумии. Писали про «деменцию» и «маразм», про «обезжиривание» и «естественный отбор». Интересовались, «а откуда деньги, Зин?», просили перевести деньги и им тоже.

— Для них это аттракцион, — голос Ольги твердеет. — Они сидят, читают про чужое горе и ржут. Им весело. А для меня это мама, которая теперь неделями не выходит из комнаты и боится собственного телефона.

В психологии для этого есть точный термин — виктимблейминг, обвинение жертвы. Механика его проста и оттого особенно неприятна: если убедить себя, что пострадавший «сам дурак», возникает уютная иллюзия безопасности: «Со мной такого не случится. Я-то умный, я-то начеку». К психотерапевту Ольга повела мать почти силой. Нина Андреевна сопротивлялась больше месяца: «Я не сумасшедшая», «Не позорь меня перед людьми», «Не нужны мне твои доктора, само пройдет». А потом, в один из вечеров, когда дочь в очередной раз заговорила о враче, мать вдруг сказала, что если ее будут заставлять, она найдет способ со всем этим покончить. Что ей легче не жить, чем жить вот так: обманутой, обобранной, выставленной на посмешище, виноватой перед дочерью и подругой.

— Вот после этих слов я уже ничего не спрашивала, — говорит Ольга. — Я просто записала ее к специалисту и довезла. Силой, за руку, как ребенка в первый класс.

Сбой в системе IT-специалиста

Страх Нины Андреевны перед насмешками был оправданным: те, кто считает себя умнее остальных, действительно не щадят жертв. Игорь, например, честно признается: до недавнего времени он сам посмеивался над подобными историями. Ему тридцать восемь, он работает в IT — и не где-нибудь, а в сфере информационной безопасности. По долгу службы он каждый день читает про новые схемы, проводит для коллег инструктажи, объясняет, на какие ссылки нельзя нажимать, и долго искренне не понимал, как взрослый дееспособный человек может «повестись на этот детский сад».

Потом повелся сам.

Это был обычный напряженный день: два созвона подряд, горящий релиз, небольшая ссора с женой по телефону. В этой суматохе раздался звонок — вежливый голос представился курьером службы доставки цветов, попросил подтвердить заказ в приложении по ссылке.

— Я даже не помню, как это сделал, — говорит Игорь. — Забыл ровно через минуту. Осознание пришло позже.

За сутки он потерял почти миллион рублей. Игорь говорит, что современная схема не имеет ничего общего с корявым письмом от «нигерийского принца» из нулевых. Это выверенный сценарий: безупречная имитация интерфейса, страница, которую не отличить от настоящей, голос без акцента и без единой запинки, идеальный психологический тайминг.

Свежий пример — едва ли не из его собственной семьи. Жену Игоря, Аню, спасла, по сути, чистая случайность. У ее близкой подруги, которая как раз готовилась к свадьбе, взломали аккаунт. От ее имени создали общий чат — «свадебный», с приглашениями, со списком гостей, с трогательным текстом про то, как невеста рада всех видеть. Чтобы «подтвердить присутствие», нужно было перейти на красивый сайт и авторизоваться через любую соцсеть — мол, так удобнее собрать список.

— У Ани в ту минуту просто заглючил VPN, страница не открылась. Чисто технически не повезло мошенникам, вот и все. А другим повезло меньше: из одного этого чата увели аккаунты больше чем у десяти человек. Реальных, живых людей, у каждого теперь своя маленькая катастрофа — но я уже не готов над ними смеяться после своего опыта.

«Ни с кем не советуйтесь»

Если Игоря и его жену атаковали технологически, то в случае с Ниной Андреевной ставка была сделана на чистую психологию и страх. Мошенники разыграли многоуровневый сценарий, против которого у пожилой женщины практически не было шансов. Сначала позвонили из «службы безопасности банка». Потом подключились «силовики». Вежливые, корректные, знающие ее по имени-отчеству, обращающиеся уважительно, без нажима. Они сообщили страшное: ее счет взломан, с него прямо сейчас уходят деньги — и уходят, вы только вдумайтесь, на финансирование украинских военных. А это значит, что формально на ней может повиснуть статья о государственной измене. И последствия коснутся не только ее. Коснутся дочери. Коснутся внука. Того самого, ради которого копили на свадьбу.

Дальше был многодневный конвейер из угроз, инструкций и звонков по строгому расписанию. Ей запретили рассказывать родным — «идет операция, любая утечка все погубит и подведет вас под статью». И она, законопослушная женщина, всю жизнь больше всего на свете боявшаяся «как бы чего не вышло», делала ровно то, что велели. Снимала, переводила, занимала, оформляла кредит, отчитывалась о каждом шаге.

Ольга спасла мать от общения с мошенниками почти случайно — приехала без предупреждения и застала ее в странном, заторможенном состоянии.

Сначала мать не сказала ей вообще ничего. Замкнулась, отвела глаза, забормотала, что все в порядке, что Ольге показалось, что у нее просто давление и она прилегла, — и стала почти выпроваживать дочь: иди, мол, домой, поздно уже, я устала.

— Я просто не уходила, — говорит Ольга. — Села на кухне и сказала: никуда я не поеду, пока ты мне не объяснишь, что происходит. Я все-таки дочь, знаю, когда с ней что-то не так.

И в какой-то момент Нина Андреевна решила ей открыться. Рассказала все — сбивчиво, чуть ли не шепотом. Про «службу безопасности», про «следователя», про взломанный счет и деньги, которые якобы уходят врагу. Про измену, про угрозы, про то, что нельзя класть трубку и нельзя ни с кем советоваться.

— И тут я уже не рассуждала. Заблокировала все номера, какие там были. Не дала ей перезвонить, хотя она рвалась. Стояла над ней, как конвоир, и держала ее телефон у себя, пока она не успокоилась.

А когда наконец в квартире стало тихо, мать заплакала. Впервые за все эти дни — раньше ей было не до слез, она «работала», спасала семью. А теперь сидела на табуретке, маленькая, и плакала навзрыд, как ребенок, и сквозь слезы говорила: «Я просто хотела спасти всех нас от тюрьмы».

Вот здесь Ольга и срывается. Долгая пауза.

— Понимаете, она ведь не себя спасала. Себя ей было не жалко. Она нас спасала — меня, внука. Она была абсолютно уверена, что защищает семью, совершает подвиг, молчит и терпит ради нас. А мы потом еще, дураки, смели на нее обижаться: ну как же так, почему не позвонила, почему не посоветовалась. Да потому что ей сказали, что если она позвонит — посадят. И она поверила. Кому бы вы поверили на ее месте — родной дочери или человеку, который представился следователем и угрожал посадить самых близких людей?

Анатомия страха

— Это может случиться с каждым, — говорит Екатерина, клинический психолог, работавшая с тремя пациентами, которые стали жертвами мошенников. — Мошенник взламывает не наш интеллект, а обращается к нашим страхам. А они у россиян, увы, понятные и очень похожие.

По ее словам, схема, на которую попалась Нина Андреевна, бьет в самую глубину — туда, где логика уже не работает.

— Старшее поколение выросло в Советском Союзе. Там был вбит четкий, на уровне спинного мозга, рефлекс: против власти ничего не говори, с органами не спорь, делай, что велят, — и, может быть, обойдется. Этот рефлекс никуда не делся, он сидит в теле, его не вытравить никакими памятками. И сегодня ситуация — по внутреннему ощущению человека — ровно та же самая. Позвонили «откуда надо». Сказали страшные слова: «измена», «следствие», «посадим всю семью». И в этот момент включается панический страх перед государством, которое может все и которому не возразишь. А в состоянии такого ужаса человек готов подчиниться любому требованию, даже самому абсурдному, — лишь бы беда прошла стороной, лишь бы не тронули близких.

Сложнее всего, признается Екатерина, потом такие случаи лечить.

— В классической работе с травмой мы помогаем человеку увидеть, что угроза была ненастоящей, что опасность миновала, что бояться больше нечего. «Вас просто обманули, никакого следователя не существовало, никто за вами не придет». Но здесь этот прием не срабатывает — и в этом главная сложность. Потому что страх, на который давил мошенник, опирается не на фантазию, а на реальность. Человек читает новости, видит примеры. Получается, что я не могу разубедить пациента в том, что его пугало, — потому что это правда. Я могу работать только со стыдом, с виной, с финансовой катастрофой, с подорванным доверием ко всем на свете. А с самим корнем страха — почти ничего поделать не могу. Он остается.

Цифровизация как оплот мошенников

Игорь возвращается к мысли, которая не дает ему покоя именно как профессионалу.

— Самое обидное вот что, — говорит он. — Наш главный козырь, то, чем мы реально можем гордиться, — цифровизация, классные IT-проекты, вся эта жизнь в один клик, — он-то нас сейчас и уничтожает. И самое поразительное — власть, при всех ее ресурсах и возможностях, почему-то ничего не может с этим поделать. Наши же наработки, которыми надо бы хвастаться на весь свет, развернуты против нас.

Раздражение у него профессиональное, почти физическое — так раздражается инженер, который видит проектную ошибку, но не имеет полномочий ее исправить. А за раздражением — твердая убежденность в том, кто за всем этим стоит.

— Да чего ты спрашиваешь, понятно же, кто за этим стоит, — говорит он уверенно. — [Украинцы]. Выгода тут двойная. С одной стороны — банально заработать денег, обчистить население противника. А с другой, и это, по-моему, даже важнее, — морально нас подавить. Деморализовать. Сделать так, чтобы человек боялся собственного телефона, не верил ни банку, ни правоохранителям, ни соседу.

То, что значительная часть колл-центров действительно работает с украинской территории, — не выдумка Игоря: об этом говорят и в крупнейших банках, и в иноагентских СМИ.

— И вот чего я искренне не понимаю, — рассказывает он. — Если это так выгодно и так эффективно, почему точно такие же центры не работают в обратную сторону, против самих [украинцев]? Их же тоже можно запугать, еще как можно. У них там своя кнопка страха есть, и не хуже нашей. Звонишь человеку: «Вас беспокоят из ТЦК [Территориальный центр комплектования и социальной поддержки — орган военного управления Украины, который ведёт воинский учет и осуществляет мобилизацию населения. — Прим. Юга.ру], вам повестка, явитесь — или откупайтесь прямо сейчас». И он на все пойдет, лишь бы пронесло.

Он говорит это про чужую страну, но рецепт универсален: современные технологии плюс страх перед собственным государством.

Нейросети на службе преступников

Современные методы социальной инженерии настолько размывают границу между реальностью и вымыслом, что уверенность в собственной безопасности становится опасным заблуждением. Убедиться в этом помогают реальные случаи, которые показывают, что жертвой может стать каждый.

Галина Степановна много лет проработала в местном учреждении культуры. Однажды ей пришло видеосообщение от мэра города — с его лицом, голосом, узнаваемой манерой говорить, с обращением по имени-отчеству. «Мэр» рассказал: ситуация деликатная и срочная, нужно немедленно связаться с «представителями силовых структур» и перевести средства на «безопасный счет» — иначе будут проблемы у всего учреждения. Спасло Галину Степановну то, что в эту минуту рядом случайно оказался внук Кирилл, студент. Минут пятнадцать, не меньше, он с огромным трудом втолковывал бабушке очевидное: и текст, и голос, и фотография — все это сгенерировано нейросетью.

Вторая история — от подрастающего поколения. У Антона попросил денег в долг одногруппник: сначала написал в мессенджере — выручи, мол, верну через неделю, позарез нужно сто тысяч. Антон засомневался, что-то его кольнуло. И тогда «друг», почувствовав заминку, прислал голосовое — «для верности». Тот самый голос, те самые словечки, та самая ленивая интонация, с которой друг всегда над ним подшучивал. Сомнения испарились. Антон перевел деньги. Голосовое, как выяснилось много позже, было сгенерировано по голосовым сообщениям, извлеченным из взломанного аккаунта. Настоящего друга, разумеется, в той переписке тоже никогда не было — и узнал он обо всем, только когда Антон позвонил ему напомнить про долг.

Эпилог. Терапия искусством и жизнь после катастрофы

— Знаете, что нужно на самом деле? — психолог Екатерина задумывается, подбирая слова. — Не очередная памятка мелким шрифтом на обороте договора и не баннер, который никто не читает. Об этом нужно говорить по центральному телевидению. Каждый день, в прайм-тайм, спокойно, подробно, без морализаторства и без этого вечного снисходительного тона. Потому что основная мишень мошенников — это все же именно телезритель, преимущественно пенсионер. Человек, который по-прежнему доверяет тому, что звучит из телевизора, и не доверяет ссылке в интернете. Вот туда, в телевизор, и надо нести эту прививку — простыми словами, на живых, конкретных историях, с разбором каждой схемы. Каждый божий день, пока знание не въестся в привычку так же глубоко, как когда-то въелся страх. Один раз показали — забыли. А вот когда это станет фоном жизни, как прогноз погоды, — тогда и появится шанс.

У этой истории нет хорошего конца. Три миллиона сбережений, миллион кредита и миллион долга не вернет ни одна терапия в мире — этих денег больше просто нет, они растворились в чужих карманах за тысячи километров. Но у нее есть продолжение, и оно, как ни странно, светлое.

Нина Андреевна все-таки ходит к психотерапевту — теперь уже сама, без уговоров и без скандалов, по записи. И недавно она вдруг начала рисовать. Раньше за ней такого не водилось ни в детстве, ни в юности.

— Сначала это были какие-то темные пятна, мазня, сплошные черные и серые разводы, — рассказывает Ольга, и голос ее впервые за весь разговор теплеет. — Психолог говорит, так она проживает то, что не может выговорить словами. А последние работы — светлые. Двор наш нарисовала. Качели, на которых я в детстве качалась. Вчера прислала мне фотографию нового рисунка: длинный стол, накрытый во дворе под старым тополем, и за ним — много-много людей. Я спрашиваю: мам, а это что? А она отвечает: «Это мы отмечаем второй день свадьбы Артема. Она все равно будет самой прекрасной».

Версия страницы для ПК