"Дикое поле": здесь и всегда

Режиссер Михаил Калатозишвили прибавил нашему кино "точку отсчета"

Прошлый киносезон, чему уже был повод порадоваться, родил пять-шесть весьма интересных картин, среди которых "Дикое поле" Михаила Калатозишвили по сценарию Петра Луцика и Алексея Саморядова постепенно становится все более значимой. Присутствие ее в кинематографическом, зрительском и человеческом обиходе еще довольно долго будет оцениваться-переоцениваться. Причин и поводов к тому несколько, как формальных, так более глубоких. Попробую их обозначить – в основном, ради того, чтобы подвигнуть вас посмотреть эту картину.

Итак, посреди голой степи рядом с горами стоит странный дом – скорее, его следовало бы назвать строением или зданием; а еще точнее, постройкой, поскольку вид имеет слишком запущенный для слов со степенным окончанием на "ие". А габариты – слишком большие для частного российского жилья. В сценарии дом определен как "сарай".
Белый флаг с красным крестом на высокой мачте объясняет нам, что тут некий медицинский пункт. Персонал в единственном числе – мужчина лет тридцати, высокий, с узкой костью, отчетливыми некрупными чертами лица, с умным и живым взглядом (Олег Долин, точнейшая работа). Доктор Митя, Дмитрий Васильевич Морозов. Пользует человеков, иногда – скотину, без разницы: все тварь божья. При этом не врачует, а просто лечит: почти каждый "случай из практики" (вспомним доктора Чехова) по-бытовому трагикомичен, а значит, Митя как бы совсем не подвижник-герой.

Из дальнейшего следует, что лечить он вынужден почти без лекарств и медикаментов, оперировать почти голыми руками, а зашивать – жилами ягненка. Еще следует, что ему приходится в основном не лечить, а спасать. Поскольку "нормальных" болезней все меньше, а (потенциально) смертельных случаев все больше. Впрочем, может и не больше, может, так было здесь всегда. ("Здесь" и "всегда" – ключевые слова для этого фильма.) К доктору на телегах и грузовиках привозят тела – он толково, несуетливо и необъяснимо их возвращает с того света.
Необъяснимо, ибо довольно быстро становится понятно: место такое. "Здесь умереть невозможно"; "Так тебе и дали умереть"… И, черт возьми, не разберешь, чьей заслуги больше в неумирании – доктора или неких сил. Где границы этого места? К одному человеку, ударенному молнией, Митя мчится на мотоцикле (сколь далеко? непонятно); очнулся и тот. "Почва" постаралась и на сей раз. Или присутствие доктора тоже хоть как-то сказалось…

Странно, правда? Если поле – дикое, то оно должно бы убивать, а не хранить. Но не все так просто. Впрочем, буквально с первого кадра сильное напряжение застревает у вас в груди: Митя видит на холме (на ближайшем холме, но он далеко) неясную человеческую фигуру. Кто это?..  Приезжает милиционер с тяжелым лицом, в грязной майке под грязным форменным пиджаком, спрашивает о чужаках, но Митя молчит.

Тот в зрительном зале, кто не завелся уже на этой минуте, потерян для искусства кино.

Однако никакой мистики в фильме нет. Особенно кинематографической. А языческое и христианское присутствует если не в гомеопатических дозах травника Мити, то в пропорциях деликатных – относительно целого. Целое же состоит, как положено, из авторского взгляда, намерений, усилий, условий и результата действий, умноженных на прошлое (традицию) и на витающее вокруг ощущение "сегодня". 
Не стану анализировать отличия текста Петра Луцика и Алексея Саморядова, возникшего в начале 90-х, от неизбежных коррекций режиссера: он – другая личность, да и время внесло свои обертона. Сценарий есть во Всемирной Сети, это проза, два с половиной десятка страниц; прочитаете сами, если захотите, рекомендую. И сами сравните с картиной. Не сведущим в истории новейшего российского кино скажу, что рожденные в недрах страны Луцик и Саморядов повторили судьбу русских гениев. Их сценарии в основе фильмов "Дюба-дюба" Александра Хвана, "Гонгофер" Бахыта Килибаева, "Дети чугунных богов" Томаша Тота, "Лимита" Дениса Евстигнеева (все – 1992-1994). Луцик и Саморядов почти основали отдельный и очень обнадеживающий кинематограф внутри существующего, но с разницей в шесть лет оба ушли из жизни; потеря оказалась невосполнима. Сценарий "Дикое поле" остался на бумаге.

Михаил же Калатозишвили – внук режиссера Михаила Калатозова ("Летят журавли", 1957), сын кинооператора и режиссера Георгия Калатозишвили (работал в Тбилиси и Ленинграде), то есть, в кино с детства. Он уже рассказал во многих интервью, что после поставленных "Избранника" (1991) и "Мистерий" (2000) существовал как вполне благополучный продюсер, поскольку "долго не понимал, зачем снимать самому". Все же, душа просила. Однажды, в 2006-м, Сергей Снежкин, сам режиссер и продюсер, прислал ему почитать "Дикое поле". Калатозишвили понял, что "Если не сделаю это – умру". 
Опускаю подробности весьма трудного производства. Организация его не была на высоте, условия работы (за сорок жара, нет воды, удаленность от цивилизации, рация – да, мобильники – нет) приближены к экстремальным. Лето – пора съемок вообще, актеры заняты, дают небольшие временнЫе промежутки; одна съемочная смена, по рассказу режиссера, длилась почти без перерыва пятьдесят два часа. До самого окончания монтажа автор не верил, что фильм можно вообще сложить.

Как обычно, такое сопротивление материала во всех смыслах, при начальном посыле "иначе – умру", заставляет приложить максимум усилий, отчего и кристаллизуется достойный результат. Но никто из "посторонних" коллег и критиков не ожидал в прошлом июне на "Кинотавре", что фильм Калатозишвили вызовет овации и вообще станет событием.
Следующие полгода подтвердили первую реакцию. Множество призов, в том числе главных, по всему миру. "Белый слон" за лучший фильм – награда Гильдии киноведов и кинокритиков России; что закономерно, ибо "Дикое поле" есть ярко выраженное авторское кино. И прошлосубботний "Золотой орел" за лучший фильм от михалковской Национальной Академии кинематографических искусств и наук, что не может не интриговать, особенно при наличии в конкурентах такой историко-патриотической оперы, как "Адмиралъ".
Энергии, вложенной в "Дикое поле" всеми, кто его делал, хватило и на чудесное совпадение призовой шумихи с выходом в прокат. Согласитесь, так везет редчайшим картинам, в которых наша Родина предстает вопросом и ответом одновременно. Как ей это в высшей степени свойственно.

Россия никак не ассоциируется с человеком (даже с героем, возьмите хоть недавний пародийный телепроект "Имя России") – только с пространством. Виртуозно снятая оператором Петром Духовским казахская степь, где выстроили обиталище Мити, – столь важное действующее "лицо" картины – есть условность. Казахская степь играет чисто русское Дикое поле. Оказывается, оно реально. "Дикое поле – историческое название неразграниченных и слабозаселенных причерноморских и приазовских южнорусских степей между средним и нижним течением Днестра на западе, нижним течением Дона и Северским Донцом на востоке, от левого притока Днепра – Самары и верховьев притоков Южного Буга – Синюхи и Ингула на севере, до Чёрного и Азовского морей и Крыма на юге. Ряд историков включает в состав Дикого поля также южнорусские степи вплоть до верхней Оки", пишет нам Википедия.
Но фильм не о российской империи и ее окраинах ("Окраина", 1998, – единственный режиссерский опыт Петра Луцика по их с Саморядовым сценарию), а о потаенном месте. О, быть может, сердце самом. Ведь "Бог придет именно сюда". "Взрослая" степь (а не дремучий лес из более-менее детской сказки) всегда была метафорой русской души, еще раз спасибо Чехову.

Авторы рубежа ХХ – ХХI веков видят и показывают степь больную, как минимум – "неладную" (уже составляются и актуализируются списки фильмов, где суть во врачах, пациентах и боли). Пастухи и прочий народ еще верят в силу земли, хотя и пьют по сорок дней с неясной тоски, и призывают войну: "все веселее жить". А вот государственные люди, тот же мрачный мент и некий медицинский функционер, маленько неадекватный или просто чудаковатый (возможно, раненый или контуженный когда-то, с чего-то он свою же ногу – протез? – ставит в машину руками и ходит с палкой), – очевидно страдают от полного отсутствия "вертикали власти": до Кремля далеко, до Бога высоко. 
Сей удивительный врачебный начальник, сообщающий Мите, что барак прежде был больницей – как про Атлантиду повествующий, – совершенно гениальное выражение русского человека. Отчаяться ему не привыкать, при личной встрече он готов не то что бесстрашно поговорить с Богом, но даже укорить Всевышнего! Причитает-проклинает неведомо кого: "Губили-губили – все сгубили". И тут же, забавляясь бессознательно, пинает камешек палкой так, что тот летит прямиком в лобовое стекло машины, добавляя разрушения окружающему миру.
   
Подобных лихо скрученных моментов-метафор в "Диком поле", как и "деталей" выстроенного мира, начиная с того самого дома-постройки, – на каждом шагу. И если не прочитывать их, то покажется, что в картине отсутствует действие и делается скучно. Посочувствуем "неграмотным", пойдем дальше.
Время не бежит, а тянется среди холмов по трем причинам. Общая: здесь мир не сжат (правда, у Мити есть какой-то телевизоришка), все от всех далеко, коммуникация требует дороги, а она занимает, судя по всему, минимум несколько десятков минут. Частная: здесь нет суеты; никто никому ничего не должен доказывать. И личная: время отмеряется ожиданием – Митя периодически гоняет на мотоцикле к почтовому ящику на столбе, но письма от невесты все нет и нет. Томительно. Томительно морально и физически.

Кстати, этот ящик посреди степи у дороги так же фантастичен, как белые штаны нашего героя, но кто сказал, что пред вами кинохроника? Да и доктор Митя явно "не отсюда" – происхождением своим, инаковостью своей. Российская империя слала врачей по провинциям (как, допустим, в "Морфии" Балабанова по Булгакову), советская империя распределяла их в глубинку да по национальным окраинам (как в "Днях затмения" Сокурова по братьям Стругацким), но почему Митя оказался в этих краях, мы не знаем.
Он, кстати, наследует Дмитрию Малянову; вот традиция. Ни о каком "принятом на себя долге" и речи нет. О протесте, жесте отчаяния – тем более. Но подлинный интеллигент Митя (человек, имеющий иное, "высокоточное", знание) тут прижился-сгодился, безусловно. Он дикому полю необходим даже больше, чем оно ему (хотя лекарь не останется без дела и в урбанистическом пространстве – "Простые вещи" Алексея Попогребского доказательством тому). Нам дана редкая тихая радость наблюдать самодостаточного человека, который живет, как считает нужным для себя. И завидовать, быть может.

…"Ничего не происходит" лишь в первую половину картины, экспозиционную, да уже забитую под завязку чередой событий. В которых наличествуют и недоумения о сущем, и текущий момент с вопросом "чья власть?", и флирт с надеждой, и разочарование с инопланетными босоножками на каблуках, и перестрелка, и дикое желание трофея – отрезанной головы, и все сразу, и бог знает что еще. Затем наступает ночь, гроза, доктор шлет куда-то в космос морзянку – и начинается второй круг.
Белый флаг с красным крестом истерзан бурей; никакое военное формирование не живет без знамени – и Митя, до мозга костей мирный человек, укрепляет на шесте рубашку. Она полощется на ветру, как бестелесная мужская душа (если у души есть пол, конечно). Далее события выпрастываются из смеховой шкурки в совершенный серьез, толпятся, громоздятся и разрешаются сильнейшим переживанием. Его катарсисом не назовешь, поскольку иностранное ученое слово никак не годится для нашей истории посреди дикого поля.  

В котором жизнь ("здесь") и смерть ("всегда"), как и должно, абсолютно равны. 

Где посмотреть фильм "Дикое поле" в Краснодаре?

Версия страницы для ПК