Донской казак-авангардист, фальшивый мусульманин и враг Баха. Как жил Арсений Авраамов, желавший сжечь все рояли мира во имя искусства будущего
Рассказываем об авторе «Симфонии гудков», который мечтал заменить Баха ревом фабричных труб и пушечными залпами
Он мечтал заменить Баха ревом фабричных труб и пушечными залпами. Донской казак, притворявшийся мусульманином, друг Есенина и Мариенгофа, который планировал написать гимн Советского Союза, но умер в нищете и безвестности.
Редактор Юга.ру Денис Куренов рассказывает об Арсении Авраамове — композиторе, радикальном теоретике и практике русского авангарда, который пытался подчинить хаос революции музыкальному ритму, но не справился с оглушительной партитурой собственной жизни.
Гроза над Якиманкой
19 мая 1944 года выдалось в Москве по-летнему жарким. Из дребезжащего трамвая в районе Белорусского вокзала кондуктор выставил высокого, грузного старика. Он только что получил крохотный гонорар в Союзе композиторов, но в давке карманники украли и его — платить за проезд было нечем. Опустив плечи, он побрел под палящим солнцем пешком, через весь центр города, на свою Малую Якиманку.
Дома, в тесной коммуналке, где за фанерными перегородками кипел нищий быт его огромной многодетной семьи, жена встретила его словами: «Раззява! Разиня! На что теперь карточки продуктовые выкупать?!»
Старик не спорил. Он поужинал, раскурил любимую трубку, набитую табаком из собранных сыновьями на улице окурков пополам с сушеными травами, и вдруг тихо сказал: «Ой, что-то голова закружилась. Прилягу». В этот момент ударил страшный гром, сверкнула молния, хлынул ливень. Старик лежал без сознания. Засуетились соседи, бросилась за шприцем старушка-медсестра, старший сын кинулся скручивать обрезанные за неуплату провода, чтобы зажечь в комнате свет. Но было поздно. Сердце не выдержало — разрыв аорты.
Так, под раскаты майской грозы, оборвалась жизнь одного из самых парадоксальных деятелей эпохи авангарда.
«Старику» было всего 58 лет. Звали его Арсений Михайлович Авраамов. Впрочем, в энциклопедии истории искусств его имя пишут вместе с главным псевдонимом — Реварсавр («Революционный Арсений Авраамов»).
Это был тот самый человек, который в начале 1920-х годов заставил звучать целые города. Его безумные партитуры предписывали вступать Каспийскому флоту, стрелять из пушек по взмаху морского сигнального флага, гудеть тысячам заводских труб и реветь моторам пролетающих низко гидропланов. Он был пионером «рисованного звука» для кинематографа, соратником изобретателя первого бесконтактного музыкального инструмента Льва Термена и теоретиком-утопистом, замахнувшимся на создание 48-ступенной мировой системы тонов. А еще он был страстным лириком, писавшим ночами трактаты о «нечеловеческой Любви» при температуре кипения чувств, которую сам же определял как «700 градусов по Цельсию».
Как в одном человеке уживались утопические идеи мыслителя-авангардиста и отчаянная, порой авантюристская борьба за физическое выживание? История Арсения Авраамова — это наглядный пример того, как масштабные идеи авангарда сталкивались с советской реальностью. Он пытался перекроить законы искусства и общества, но в итоге не смог победить собственную нищету.
Казак, отменивший присягу, или Тайна имени
В дореволюционных списках донских казачьих офицеров вы не найдете ни одного Авраамова. Зато найдете командира 6-го казачьего полка по фамилии Краснокутский. Это и была настоящая фамилия нашего героя.
Но зачем Краснокутскому понадобилось брать книжный, ветхозаветный псевдоним и до конца жизни скрывать свое происхождение? Дело в том, что после большевистского декрета о «расказачивании» принадлежность к казачьему офицерству могла стать смертным приговором. Спасаясь от петли и пули, молодой Краснокутский отсек свои корни. Имя «Арсений» (по-гречески — «мужественный»), библейская фамилия «Авраамов» (на иврите —отец множеств»), а в партийных и конспиративных кличках — то «Арслан Ибрагим-оглы Адамов», то «Дмитрий Иванович Донской» (с ироничным намеком на деда — Д.И.Д.). Он создавал себе биографию заново, как театральную пьесу. Своим детям он запрещал даже спрашивать о бабушках и дедушках.
Бунтарский дух казака-одиночки проявился в нем еще в юности. В 1903 году, будучи юнкером престижного Михайловского артиллерийского училища в Петербурге, он решил во что бы то ни стало вырваться из военной муштры. Юный Арсений выбрал тактику изящного саботажа: блестяще сдавал высшую математику и химию, но упорно получал «нули» по всем остальным предметам.
Кульминация наступила в день присяги. В манеже зачитали воинский устав со списком преступлений, за которые полагалась смертная казнь. И тут Арсений делает два шага из строя вперед и заявляет: присягать отказываюсь! Причина? Добрую половину перечисленных «преступлений» он считает гражданскими подвигами, а значит, всё равно уже обречен на казнь. Зачем же кривить душой?
Смятение, карцер, допрос у жандармского полковника. «Кто твой отец?» — спросил жандарм. «Умер. Был командиром Донского казачьего полка», — ответил юнкер. «Жаль, выпорол бы он тебя... Что, это у вас в роду?» — «Разумеется, еще от Разина и Пугачева повелось». Из училища его, конечно, с треском выгнали.
Дальше жизнь Авраамова превращается в приключенческий роман. Революция 1905 года: он студент Киевского Политеха, строит баррикады из чертежных столов и отбивается от полиции «ароматичками» — самодельными химическими бомбами с невыносимым трупно-клозетным запахом. Затем он становится одним из организаторов вооруженного восстания саперных бригад. Прячет в подпольной столярной мастерской беглых революционеров, хранит в корзине с бельем бомбы-«хулиганки», начиненные гвоздями.
Восстание разгромлено. Авраамов бежит из страны по поддельным документам. Его заносит в Швецию, затем — в норвежский Нарвик. Оставшись без гроша в кармане, он прибивается к бродячей цирковой труппе. В цирке беглый русский революционер работает музыкальным клоуном, наездником (пригодилась казачья джигитовка) и гимнастом. Позже нанимается простым матросом на шведское грузовое судно, скитается по Голландии и Германии.
Нелегально вернувшись в Россию накануне Первой мировой войны, он попадается на революционной агитации среди казаков. Над ним нависает тень виселицы — знаменитого «столыпинского галстука». Авраамов ускользает и от него: симулирует сумасшествие. Военное начальство, которому скандал с бунтующим казаком был поперек горла, с радостью признает его душевнобольным, лишает гражданских прав и сдает на поруки теще.
С точки зрения закона он стал недееспособным безумцем. Для начинающего деятеля русского авангарда это была идеальная рекомендация.
Дагестанский трикстер: как Авраамов стал мусульманином
К 1921 году за плечами Арсения Авраамова были уже две революции, гражданская война и должность правительственного Комиссара искусств. Февраль 1917 года он встретил в Петрограде, верхом на отбитой у конной полиции лошади, участвуя в атаках казаков против жандармов. Мечты юности сбывались на его глазах. В октябре того же года он уже жил в одной из «музыкальных клетушек» Смольного и делегатом 2-го съезда Советов голосовал за новую власть.
Авраамов признавался позже, что это по его инициативе в тексте «Интернационала» слово «будет» заменили на «есть» («Это есть наш последний и решительный бой...»), о чем сам же потом горько сожалел, считая это музыкально и поэтически безграмотным. Вскоре после Октября сам Сталин посылает его эмиссаром в Великие Луки — «вправлять мозги обывателям». А уже 15 ноября нарком просвещения Анатолий Луначарский назначает Авраамова правительственным Комиссаром искусств Республики. Всю организационную работу в труднейший петроградский период он тащит на своих плечах. Однако его независимый, колючий, бескомпромиссный нрав быстро привел к разрыву с наркомом — Авраамов категорически не принимал «наркомпромиссную» (как он ехидно выражался) политику Луначарского по отношению к старому буржуазному искусству.
Бросив министерский пост, Авраамов уходит добровольцем в Красную Армию, всю гражданскую войну проводит в прифронтовых политотделах, организует культработу от Казани до Ростова-на-Дону. Но к 1921 году конфликты с властью и бытовая неустроенность доводят его до нервного и физического истощения. Желая подлечиться и скрыться от бесконечных партийных интриг, он отправляется в Дагестан с заданием от Наркомпроса — собирать фольклор и организовывать профсоюзы.
Здесь его ждало столкновение с суровой кавказской реальностью. Приезд русского коммуниста местные жители встретили без энтузиазма. Дальше кабинета председателя ревкома Авраамова не пускали. Если его силой милиции ставили на постой в дом, хозяева молча выносили из комнаты все до последнего ковра, оставляя «комиссара» спать на сыром земляном полу. Ему не продавали еду ни за какие деньги. В одном ауле горцы демонстративно вылили ведро ценного буйволиного молока в помойку прямо под его окном, не дав ему ни капли.
О сборе песен и фольклора не могло быть и речи.
Тогда Авраамов находит местного учителя-коммуниста, и вдвоем они придумывают изящный план. Они идут к лояльному советской власти мулле и просят у него бумагу. Мулла берет лист, ставит на него большую печать со звездой и полумесяцем и пишет следующий текст:
«Предъявитель сего Арслан Ибрагим-оглы Адамов родился мусульманином. Но много лет жил и учился в России, поэтому плохо помнит язык и обычаи. Не нужно с него строго спрашивать, если он скажет или сделает что-нибудь не так; наоборот, нужно ему во всем помогать и учить его...»
Сам Авраамов немедленно преображается. Ему бреют голову наголо, оставляют только свирепые усы, переодевают с ног до головы: черкеска, папаха, кинжал на поясе. Питерский эстет-теоретик превратился в лихого абрека.
Мандат сработал как заклинание. В первом же ауле «возвращенца Адамова» встретили как почетного гостя. Его сажали во главу стола, кормили на убой, пели ему старинные песни и даже заставляли женщин играть для него на гармонике.
Авраамов развернул кипучую деятельность. В бывшем княжеском доме он открыл клуб, где расписал карнизы изречениями из Корана, которые по смыслу подогнал под коммунистические лозунги (например: «Позор тому аулу, где хоть один правоверный не имеет куска хлеба»). Чтобы отвадить местных партийцев от мечети, он назначал профсоюзные собрания по пятницам, в часы обязательного намаза. Сам же хитро исчезал из аула с четверга по субботу — уходил в лес якобы на охоту, чтобы старики силой не затащили его в мечеть проверять знание шариата.
Авантюра сработала безупречно. Авраамов получил все, что хотел. Но реальность вмешалась в самый неожиданный момент.
В Дагестан приехала комиссия по чистке рядов РКП(б). Председательствовал суровый махачкалинский рабочий Агафонов. Чистка проходила публично, на площади перед всем аулом. Авраамов, гордый своими успехами, заранее заполнил анкету, честно описав на последней странице всю свою блестящую «восточную политику» и ложное мусульманство. В графе «национальность» он написал: «лезгин (см. последнюю страницу)».
Его вызвали первым.
— Арслан Ибрагим-оглы Адамов, Арсений Михайлович Авраамов — кто такой будет? Русский? — мрачно спросил Агафонов, глядя на бритоголового парня в черкеске.
— Русский, — вздохнул Авраамов.
— Зачем принял мусульманство?
— Я не принимал... Вы прочтите последнюю страницу анкеты!
— Ничего я читать не буду! Значит, двурушничаешь? И партию, и народ обманываешь? Давай сюда партбилет!
На глазах у всего аула комиссия обрушила на «Арслана Ибрагим-оглы» град отборных ругательств. Ему грозили расстрелом на месте («тебя, как собаку, прикончить мало!»). Партбилет отобрали силой.
Так и не понятый суровыми пролетариями, Авраамов бросил все свои дагестанские пожитки и ушел пешком в Махачкалу. Написал гневное письмо в обком («Если за мою политику меня расстрелять мало, то что делать с вами?»), но вскоре понял, что апеллировать бессмысленно.
Он сел в поезд до Баку, чтобы начать жизнь с чистого листа. Снова. Рабочим на нефтепромысле в Сураханах. Именно там, среди грохота вышек, рева заводских гудков и запаха черной нефти, в голове беспартийного казака-«мусульманина» родится идея, которая станет революционной для музыкального мира.
Маэстро индустриальной эпохи: «Симфония гудков»
В Баку, куда беспартийный «лезгин» Авраамов сбежал от гнева дагестанских комиссаров, он изобретает новые, более быстрые методы бурения, организует молодежные клубы и ставит грандиозные массовые спектакли под открытым небом (вроде «Стеньки Разина» прямо на море, с лодками и хорами). Его неуемная энергия привлекает внимание местной элиты, и он заводит дружбу с Петром Чагиным — всесильным секретарем ЦК Азербайджанской компартии и редактором газеты «Бакинский рабочий». Получив такой административный ресурс, Авраамов решает воплотить свой главный замысел.
Авраамов верил, что из всех искусств именно музыка обладает максимальной социально-организующей мощью. Так почему бы не превратить хаотичный индустриальный шум целого города — этот пугающий утренний «зов неволи» — в грандиозную симфонию, в гимн пролетарского единства? Вынести искусство из душных, пропахших буржуазным нафталином концертных залов на площади, заставить звучать саму ткань нового социалистического мира.
Убедив партийное руководство в пропагандистской мощи проекта, 7 ноября 1922 года, в пятую годовщину Октября, Авраамов организовал первую в истории «Симфонию гудков». Масштаб этого действа поражает воображение: это был оркестр не музыкантов, а заводов, кораблей и воинских частей. «Инструментами» выступали весь Каспийский флот, доки, артиллерийские батареи, пулеметные расчеты, автотранспорт и даже гидропланы.
В центре бухты, на миноносце «Достойный», установили изобретение Авраамова — паровую «магистраль». Это был гигантский орга́н: на общую трубу навинтили полсотни гудков, настроенных на разные ноты с помощью вбитых внутрь деревянных чурок. Сам маэстро, в развевающемся плаще, стоял на хлипкой, раскачивающейся на ветру вышке, сколоченной из трех телеграфных столбов. Дирижерской палочки у него не было — он дирижировал городом с помощью военно-морских сигнальных флагов.
Взмах красного флага — и бьют залпом пушки (они заменяли в симфонии большой барабан). Синий с желтым ромбом — вступают пулеметы, выбивая сложный ритм. Белый с синим крестом — взвывают сирены флота. Низко над толпой с оглушительным треском проносятся гидропланы.
Но как заставить простых матросов и кочегаров играть мелодию «Интернационала» и «Марсельезы» на паровых клапанах? Авраамов придумал для этого «текстоноты» и возродил принцип старинных роговых оркестров («один человек — один звук»). На картоне крупными буквами была нарисована сетка. Напротив каждого гудка стоял человек. Как только линия мелодии доходила до его отметки, он дергал за проволоку.
Это было похоже не на музыку, а на переливающийся, первобытный, вибрирующий рев — звуковую картину тревоги, боя и окончательной победы. Бакинцы глохли, не слыша собственных голосов, но эффект был потрясающим. Авраамов доказал: город может быть музыкальным инструментом.
Год спустя он решает повторить триумф в столице — в Москве.
Формула ЛИР и 700 градусов по Цельсию
Осенью 1923 года Авраамов носится по Москве, готовя столичную премьеру «Симфонии гудков» к шестой годовщине Октября. У него нет ни денег, ни теплого пальто, ни даже собственного угла. Ночью он спит на сдвинутых стульях в кафе имажинистов «Стойло Пегаса», питается бесплатно за счет своих друзей-поэтов — Сергея Есенина и Анатолия Мариенгофа. Если в Баку у него была мощная поддержка ЦК компартии Азербайджана, то в столице его амбициозные проекты столкнулись с холодным скепсисом чиновников. Днем он обивает пороги ЦК, Пролеткульта и Моссовета, доказывая, требуя, умоляя выделить средства на паровозы, артиллерию и личный состав «исполнителей».
Несмотря на проблемы, Авраамов работает на запредельном энтузиазме. Причина тому осталась в Ростове-на-Дону. Ее звали Ревекка Жив. Ей было 17 лет, она была миниатюрной черноглазой пианисткой, бравшей у него уроки теории музыки.
Авраамов вывел для себя универсальную жизненную формулу, которой подчинял все: ЛИР — Любовь, Искусство, Революция. Если хоть один элемент выпадал, сумма жизни равнялась нулю.
Из Москвы в Ростов он слал Ревекке множество пылких писем. Денег на бумагу у него не было, поэтому он писал по ночам карандашом на листах старой амбарной книги и на театральных программках. Он нумеровал каждое письмо. Подписывался он не иначе как температурой своего внутреннего горения: «Люблю. Работаю. 700°». Вода кипит при ста градусах, золото плавится при 1064. Семьсот градусов по Цельсию — это температура пара, рвущегося из железной глотки заводского гудка. Авраамов считал это температурой своей души.
Одно из первых писем он назвал «Ревтрактат о новмузэре» (Революционный трактат о новой эре музыки). В нем он торжественно объявлял: «Из мертвых вновь восстал Арсений Авраамов — Я жив, Ревекка! Жив!»
Авраамов был абсолютным, радикальным утопистом не только в музыке, но и в быту. Он решил, что наступило время «нечеловеческой Любви», в которой нет места мещанской ревности. В своей голове он выстроил фантастическую семейную коммуну: он искренне пытался подружить Ревекку со своими бывшими женами и нынешней супругой (Евой, Лилей, Ольгой) и всеми своими детьми. Под руководством «папы Арсения» женщины даже начали писать друг другу трогательные письма. Для него это было высшим проявлением коммунистического духа, где стираются собственнические инстинкты.
Пиком этих отношений стало 7 ноября 1923 года. К тому времени Авраамов уже привлек на свою сторону Московский Пролеткульт, Союз металлистов и комячейку консерватории. Деньги были выделены, штаб РККА дал пушки, пулеметы и автотранспорт, а паровозные гудки доставил наркомат путей сообщения.
Москва, праздник Октября. На крыше Центральной электростанции на Раушской набережной установлена магистраль из десятков гудков, собранных с паровозного кладбища. Орудия бьют салют. Ревут трубы Замоскворечья. Играет «Симфония «Ля». В названии и ее тональности Авраамов зашифровал имена своих любимых женщин — Ольги (которую называл «Ля») и Ревекки.
Изобретатель музыки будущего
За фасадом эксцентричных «гудковых» акций скрывался один из самых глубоких и радикальных акустиков своего времени. Авраамов был ученым, стремившимся взломать генетический код европейской музыки. И его главным личным врагом стал не кто иной, как Иоганн Себастьян Бах.
Авраамов искренне считал Баха с его «хорошо темперированным клавиром» величайшим историческим преступником. По мнению казака-авангардиста, внедрение равномерной темперации (деление октавы на 12 равных полутонов для удобства игры на клавишных) стало роковым компромиссом. Эта система, как заявлял Авраамов, «искалечила слух миллионам людей», загнав мировую музыку в тупик на двести лет.
Изучая русскую и восточную песенные традиции, Авраамов математически доказал, что их невозможно верно воспроизвести на фортепиано. Народная музыка оперирует сложнейшими микротонами, которые не укладываются в прокрустово ложе черно-белых клавиш. Чтобы спасти это богатство и дать музыке новый путь, Авраамов разрабатывает «ультрахроматизм» — уникальную 48-ступенную мировую систему тонов.
Вместе с этим он настаивал на отказе от традиционных музыкальных инструментов, включая рояли, которые считал устаревшим «буржуазным наследием», и даже призывал сжечь все пианино как символ мещанской пошлости. Но где тогда взять новые инструменты для музыки будущего? Авраамов объявляет союз музыки и новых технологий.
В то время как консервативные музыканты проклинали «бездушную машину», Авраамов видел в ней освободителя. «Соха — это народная песня, а трактор — машина Термена!» — восторженно писал он. Арсений начинает тесно работать с изобретателем Львом Терменом и его революционным инструментом — терменвоксом. Это было новаторское бесконтактное изобретение: звук рождался за счет изменения электромагнитного поля движением рук исполнителя возле антенн. Для Авраамова это было откровением: звук, освобожденный от механики грубых деревянных рычагов, обладал идеальной интонацией, способной передать любую частоту, и мощностью, достаточной, чтобы озвучивать площади без тысячных оркестров. (Позже, развивая идею абсолютного контроля над звуком, Авраамов станет одним из пионеров «рисованного звука» — метода создания синтетической музыки прямо на кинопленке.)
Его планы были воистину космическими. Вслед за поэтом Гастевым он грезил о «радиокапельмейстерах», управляющих фанфарами по экватору и симфониями по меридиану. Но за окном стояла советская реальность, которая быстро опускала мечтателей с футуристических небес на сырую землю зарождающегося сталинизма.
Гений в коммунальном аду
Эпоха 1920-х с ее кипящим энтузиазмом и жаждой тотального переустройства мира идеально подходила для «Реварсавра». Но с наступлением 1930-х годов сталинская культурная политика совершила резкий разворот. На смену футуристическим бурям пришел приглаженный и понятный массам соцреализм. Идеи Авраамова вдруг оказались не только неактуальными, но и подозрительными.
Его лабораторию «синтетического звука» начальство теперь брезгливо называло средневековой алхимией. Его уникальную мировую систему тонов, призванную с математической точностью фиксировать сложнейший микротональный фольклор Кавказа и Азии, критики заклеймили как «квазитроцкистскую диверсию» — мол, Авраамов своими экспериментами искусственно тормозит приобщение советских республик к цивилизованной европейской культуре. А главное, над ним дамокловым мечом висело давнее исключение из партии в дагестанском ауле. Без партбилета и лояльности системы путь к стабильным государственным заказам был закрыт.
Повседневная жизнь автора «мировой системы тонов» выглядела так. В середине 1930-х огромная семья Авраамова ютилась на Малой Якиманке. Девять человек жили на 31 квадратном метре, в одной комнате с проходным коридором. Вдоль стен стояли двухэтажные нары.
Построить вселюбящее «сестринство» жен Авраамову не удалось — с ним жила только его официальная супруга Ольга. Ревекка, столкнувшись с реальностью, — безумной нищетой и фанатичным диктатом возлюбленного, ушла еще в 1920-х.
Когда тиски нищеты стали невыносимыми, Авраамов вместе с семьей уехал на Северный Кавказ — в Кабардино-Балкарию. Здесь он собирает горский фольклор, руководит хорами, пишет первый в истории Кабардино-Балкарский национальный марш. Глава республики, Бетал Калмыков, очарованный талантом казака, дарит ему дорогой бостоновый костюм.
В 1938 году по Кабардино-Балкарии прошелся каток репрессий. Все руководство, включая Калмыкова, было расстреляно. Авраамов, который тесно общался с «врагами народа», чудом избежал пули — возможно, просто потому, что в момент арестов находился по путевке в санатории.
Семья возвращается в Москву, а вскоре начинается война. Летом и осенью 1941 года, спасаясь от первых бомбежек, огромная семья оказывается в ближней подмосковной эвакуации. Чтобы хоть как-то развлечь плачущих, напуганных воем самолетов и недоедающих детей, 55-летний седой казак вставал на руки и бодро шел по лесной тропинке вверх ногами, пока ребятня с визгом прыгала вокруг и собирала грибы.
Но когда холода вынудили их вернуться обратно в Москву, стало совсем невыносимо. Маленькие сыновья Авраамова бродили по заснеженным улицам столицы и собирали из урн окурки. Дома жена делила между детьми и мужем жидкий суп из сушеных грибов и картофельных очистков.
Осенью 1943 года, больной, изможденный войной и голодом, Авраамов пишет 30-страничное отчаянное послание в ЦК ВКП(б) и лично Сталину. Помимо просьб вернуть ему партбилет, Авраамов обрушивается с критикой на готовящийся новый гимн СССР. Казак-авангардист, друг Есенина и Маяковского, прямо называет музыку гимна банальнейшей, а стихи Михалкова-старшего — «беспомощно-детскими» и «посредственными». Он просит оставить гимном «Интернационал», обещает за пару месяцев воспитать в своей студии нового «сверхМаяковского» для создания достойного текста, а для победных салютов предлагает выстроить на Красной площади гигантский пневматический гудковый орга́н!
Разумеется, ответа из Кремля не последовало (по семейной легенде, пришла лишь короткая отписка от ведомства Берии: «Идет война, не занимайтесь ерундой»).
Растворившийся в гудках
Майская гроза 1944 года поставила точку в этой симфонии. Из-за невероятной тесноты якиманской коммуналки гроб с телом Арсения Авраамова не могли вынести горизонтально. Дворникам пришлось поставить его стоймя, вертикально, и так протискивать гения сквозь узкие, темные коридоры его нищего пристанища к выходу на свет.
Судьба его архивов оказалась под стать его жизни — кинематографичной и безжалостной. Огромное бумажное наследство, чертежи, ноты и теоретические труды свалили в эркер-«фонарь» и заколотили фанерой. Когда годы спустя фанеру отодрали, бумаги просто выбросили на московскую помойку. Лишь малую часть чудом успел спасти его сын Герман.
Еще трагичнее сложилась судьба его акустических открытий. Уникальные целлулоидные пленки с образцами «рисованного синтетического звука», опередившими мировую науку на десятилетия, пылились в шкафу. Соседские мальчишки тайком таскали их во двор, сворачивали в трубочку, поджигали и запускали в небо шипящие ракеты-«дымовухи». Даже местоположение могилы Авраамова на Даниловском кладбище утеряно.
Казалось, «Реварсавр» исчез без следа, растворившись в шуме и ярости ХХ века. Долгие десятилетия на родине о нем вспоминали редко, снисходительно называя эксцентричным маргиналом и курьезом пролеткультовской эпохи.
Но история распорядилась иначе. Идеи Арсения Авраамова опередили свое время на полвека. Сегодня и в российской, и в международной авангардной среде его почитают как одного из главных пророков современного саунд-арта и электронной музыки.
То, что в 1920-е казалось многим безумием, сегодня изучается в академиях. Авраамов предвосхитил появление musique concrète (конкретной музыки), нойза и индастриала. За полвека до того, как культовые индастриал-группы вроде Einstürzende Neubauten или Test Dept начали извлекать ритмы из металлолома, кувалд и заводских станков, донской казак превратил целые промышленные города в гигантские звуковые машины.
Возвращение «Симфонии гудков» из небытия началось благодаря западным исследователям. В 2003 году испанские саунд-артисты и ученые Леопольдо Амиго и Мигель Молина создали первую масштабную аудиореконструкцию бакинского триумфа Авраамова. Вслед за ними эстафету подхватили по всему миру.
В 2017 году на престижнейшей международной выставке современного искусства Documenta 14 в Афинах Авраамову был посвящен отдельный зал. Там звучала уже новая пространственная электроакустическая реконструкция симфонии (автор — композитор Сергей Хисматов).
Более того, «Симфонию гудков» вновь исполняют вживую. Тот же 2017 год ознаменовался грандиозным проектом в Чехии: легендарный немецкий нойз-музыкант FM Einheit (бывший участник Einstürzende Neubauten) вместе с филармоническим оркестром Брно устроил перформанс-реконструкцию авраамовского шедевра. Сегодня актуальность концепций Авраамова настолько велика, что современные медиахудожники даже воссоздают его симфонию в виртуальной реальности — например, оркеструя выстрелы сотен ботов на серверах многопользовательских видеоигр.
Арсений Михайлович Авраамов так и не построил свой пневматический гудковый орга́н на Красной площади. Его 48-ступенная микротональная система не сожгла рояли и не отменила Баха. Он не нажил ни денег, ни зимнего пальто, ни спокойной старости. Но, возможно, его самым мощным, самым невероятным и самым трагическим произведением искусства стала не «Симфония гудков», а раскаленная до 700 градусов по Цельсию, сама его жизнь, эхо которой мы до сих пор слышим.